Всего и надо, что вглядеться, — боже мой,
всего и дела, что внимательно вглядеться, —
и не уйдешь, и никуда уже не деться
от этих глаз, от их внезапной глубины.

Всего и надо, что вчитаться, — боже мой,
всего и дела, что помедлить над строкою —
не пролистнуть нетерпеливою рукою,
а задержаться, прочитать и перечесть.

Мне жаль не узнанной до времени строки.
И все ж строка — она со временем прочтется,
и перечтется много раз, и ей зачтется,
и все, что было в ней, останется при ней.

Но вот глаза — они уходят навсегда,
как некий мир, который так и не открыли,
как некий Рим, который так и не отрыли,
и не отрыть уже, и в этом вся печаль.

Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас,
за то, что суетно так жили, так спешили,
что и не знаете, чего себя лишили,
и не узнаете, и в этом вся печаль.

А впрочем, я вам не судья. Я жил как все.
Вначале слово безраздельно мной владело.
А дело после было, после было дело,
и в этом дело все, и в этом вся печаль.

Мне тем и горек мой сегодняшний удел —
покуда мнил себя судьей, в пророки метил,
каких сокровищ под ногами не заметил,
каких созвездий в небесах не разглядел!

Шарманщик гуляет по свету.

Бредет по московским дворам.

Шарманочка музыку эту

Играет с грехом пополам.

Шарманщик встает спозаранку

И трудится до темноты.

«Шарманка моя, лихоманка!» —

И тут заедает лады.

«На улице ветер, ненастье.

А ты, мой органчик, играй.

А ты из коробочки счастье

Скорее достань, попугай!»

За счастье свое горожанка

Заплатит последний пятак.

«Шарманка моя, лихоманка,

Играй свою музыку так:

Таратам, таратам, таратам,

Таратам, таратам, тара...

С моим попугаем хохлатым

Стою посредине двора.

Шарманка, шарманка, шарманка

Меня довела до беды.

Шарманка моя, лихоманка...» —

И тут заедает лады.

Потом, после осени трудной,

Когда на бульварах черно,

Сидит он в подвале на Трубной,

Дает попугаю зерно.

За чашкой горячего чая

Сидит, молчалив и устал.

Ведь, счастье другим отдава

Хорошо уехать в Таллин,

он уже снежком завален

и уже зимой застелен,

чтоб увидеть Хелен с Яном,

да увидеть Хелен с Яном

и увидеть Яна с Хелен.

Мне ведь многого не надо,

мой приезд почти бесцелен:

побродить по ресторанам,

постоять под снегопадом

и увидеть Яна с Хелен.

И услышать как метели

зашуруют под фрамугой,

и увидеть Ян и Хелен,

и увидеть Ян и Хелен

улыбаются друг другу,

улыбаются друг другу.

А однажды, утром ранним,

вдруг отьехать от перрона

прямо в сторону бурана,

где уже не будет Хелен,

где уже не будет Яна,

да ни Хелен и ни Яна.

Как тебе живется, королева Анна,

В той земле, во Франции чужой?

Неужели от родного стана

Отлепилась ты душой?

Как живется, Анна Ярославна,

В теплых странах?.. А у нас — зима.

В Киеве у нас настолько славно,

Храмы убраны и терема!

Там у вас загадочные дуют

Ветры с моря-океана вдоль земли.

И за что там герцоги воюют?

И о чем пекутся короли?

Каково тебе в продутых залах,

Где хозяин редок, словно гость,

Где собаки у младенцев малых

Отбирают турью кость?

Там мечи, и панцири, и шкуры:

Войны и охоты — все одно.

Там под вечер хлещут трубадуры

Авиньонское вино…

Ты полночи мечешься в постели,

Просыпаясь со слезой…

Хорошо ли быть на самом деле

Королевой Франции чужой?

Храмы там суровы и стрельчаты,

В них святые — каменная рать.

Своевольны лысые прелаты.

А до бога не достать!

Хорошо почувствовать на ощупь,

Как тепла медовая свеча!..

Девушки в Днепре белье полощат

И кричат по-русски, хохоча.

Здесь, за тыщей рек, лесов, распутиц,

Хорошо, просторно на дворе…

Девушки, как стаи белых утиц,

Скатерти полощут во Днепре.

Истомясь от сердечной печали,

Истомясь, начинаем с трудом

Верить слову, что было в начале,

А не тем, что явились потом.

И понятно, и ясно, и ново

Воссияет его благодать.

Странно, что изначальное слово

Раньше мы не могли различать.

Различили. Теперь уже́ надо,

Чтобы силу оно обрело,

Чтоб от паствы до пастырей стада

Изначальное слово дошло.