С мокрой травы в лесу
                           стряхиваю росу.
Хочешь, стихотворенье
                            из лесу принесу?
В комнате, еще темной,
               чмокнешь во сне губами.
Земляникою пахнет теплой?
                    Сеном? Или грибами?
Где-то кузнец стрекочет,
            травинка щеку щекочет —
тебя разбудить до солнца
                      стихотворенье хочет.
А ты всё не просыпаешься,
            всё ты не просыпаешься,
одними губами сонными
                   медленно улыбаешься:
«Что, мол, опять за шалости?
        Нет в тебе, видно, жалости!
Где же черты солидности,
          признаки возмужалости?..»
Все это знаю издавна —
              не к чему повторенье.
Тихо выходим из дому —
                     я и стихотворенье.
Мутную тишь дремотную
                   ранняя птаха будит.
Нет у меня солидности,
                видимо — и не будет.
Дачу еще не выстроил,
                 не обзавелся чином...
Толстую палку выстрогал
                ножиком перочинным.
Иду не спеша, помалкиваю,
            палкой своей помахиваю,
с мокрой травы в лесу
                    стряхиваю росу.

Большие мои часы.
              И маленькие часы.
Две стрелки моих часов —
          как две на лугу косы.
По кругу они идут.
        Под корень траву секут.
Секут стебельки секунд.
           Травинки моих минут.
Не косы — а два меча,
            нацеленных на меня.
Вернее — два палача,
             преследующие меня.
Как пики у них усы.
         В различные лишь часы
опущены их усы
            и вздернуты их усы.
Повсюду они торчат.
           Повсюду часы стучат.
Ворчат на меня. Кричат.
         За что на меня кричат?
Издевка у них в глазах.
          Ухмылка у них в усах.
— Смотри, — говорят, — смотри!
        А что на твоих часах? —
И некуда мне бежать.
      Весь век я у них в плену.
— Ты спишь? — говорят. — Так-так!                      
— Встаешь? — говорят. — Ну-ну!

Как полуночный вздор,
         как на голову снег —
мой грозный командор,
         мой черный человек —
как поздний вестовой
         по гулкой мостовой —
квадратный человек
        с квадратной головой.
Квадратное лицо.
           Квадратные очки.
Квадратные глаза.
           Квадратные зрачки.
И челюсти во рту
         гремят, как жернова,
когда он говорит
            квадратные слова.
Квадратный человек,
        сам черт ему не брат.
В саду его растет
         квадратный виноград.
И явственно видна,
             пока он говорит,
квадратная луна
          в глазах его горит.
О, этот человек,
          он выпрямить готов
округлости полей,
           округлости прудов,
и возвести в квадрат —
        и возвести стократ —
квадрат своих затрат,
         квадрат своих оград.
Квадратный человек,
        мой грозный командор,
мой прошлогодний снег,
        мой полуночный вздор,
нелепое звено
          из рода небылиц, —
и все-таки одно
                 из действующих лиц.
И по спине сквозит
          нездешним холодком,
когда он мне грозит
          квадратным кулаком.

Мне нравится иронический человек.
И взгляд его, иронический, из-под век.
И черточка эта тоненькая у рта —
иронии отличительная черта.

Мне нравится иронический человек.
Он, в сущности, — героический человек.
Мне нравится иронический его взгляд
на вещи, которые вас, извините, злят.

И можно себе представить его в пенсне,
листающим послезавтрашний календарь.
И можно представить в его письме
какое-нибудь старинное — милсударь.

Но зря, если он представится вам шутом.
Ирония — она служит ему щитом.
И можно себе представить, как этот щит
шатается под ударами и трещит.

И все-таки,
          сквозь трагический этот век
проходит он, иронический человек.
И можно себе представить его с мечом,
качающимся над слабым его плечом.

Но дело не в том — как меч у него остер,
а в том — как идет с улыбкою на костер,
и как перед этим он произносит:
                               — Да,
горячий денек — не правда ли, господа!

Когда же свеча последняя догорит,
а пламень небес едва еще лиловат,
смущенно — я умираю — он говорит,
как будто бы извиняется — виноват.

И можно себе представить смиренный лик,
и можно себе представить огромный рост,
но он уходит так же прост и велик,
как был за миг перед этим велик и прост.

И он уходит —
             некого, мол, корить —
как будто ушел из комнаты покурить,
на улицу вышел воздухом подышать
и просит не затрудняться, не провожать.

Море
по-латышски
называется ю р а,
но я не знал еще этого,
когда вышел однажды под вечер
на пустынное побережье
и внезапно увидел огромную,
указывающую куда-то вдаль
стрелу,
на которой было написано
мое имя
(как на давних военных дорогах —
названья чужих городов,
не взятых покуда нами).

Это было забавно и странно,
хотя и немного жутко
одновременно.
Казалось, что кто-то
мне дарит
простую такую возможность
найти наконец-то себя
в этом мире.
Это было игрой
под названьем
«Ищите себя»
(и, конечно, в нем слышалась просьба
«ищите меня!»,
ибо сам не найдешь себя,
если кто-то тебя не найдет)...

Ах, друзья мои,
как замечательно было б
поставить на наших житейских дорогах
подобные стрелы
с нашими именами —
от скольких бы огорчений
могло бы нас это избавить!

...Ищите меня,
ищите за той вон горой,
у той вон реки,
за теми вон соснами —
теперь уже вам не удастся
сослаться на то,
что вы просто не знаете,
где я!