Что я знаю про стороны света?
Вот опять, с наступлением дня,
недоступные стороны света,
как леса, обступают меня.
Нет, не те недоступные земли,
где дожди не такие, как тут,
где живут носороги и зебры
и тюльпаны зимою цветут,
где лежат на волнах кашалоты,
где на ветках сидят какаду...
Я сегодня иные широты
и долготы имею в виду.

Вот в распахнутой раме рассвета
открываются стороны света.
Сколько их?
Их никто не считал.
Открывается Детство
и Старость.
И высокие горы Усталость.
И Любви голубая дорога.
И глухие низины Порока.
И в тумане багровом Война —
есть такая еще сторона
с небесами багрового цвета.
Мы закроем вас,
темные стороны света!

Сколько есть неоткрытых сторон!
Все они обступают меня,
проступают во мне,
как узоры на зимнем окне,
очень медленно тают,
и вновь открываются
в раме рассвета
незнакомые стороны света.

Никогда не наскучит
              езда в незнаемое.
Днем и ночью идут поезда
                   в незнаемое.
Кто-то молча табак у окна
                   раскуривает.
Кто-то шумно бутылку вина
                 раскупоривает.
Кто-то пишет письмо,
       где клянется в верности.
И на всем —
      загадочный отблеск
                      вечности.

Это грустное дело —
              езда в незнаемое.
Ведь не каждый приедет туда,
                              в незнаемое.
Кто-то ночью сходит
              на тихой станции
и уже остается
               на этой станции.
Полыхает небо
          в туманной млечности.
И на всем —
       обманчивый отблеск
                                 вечности.
Но прекрасное дело —
              езда в незнаемое!
За какой-то березкой,
                давно знакомою,
в тишине открывается вдруг
                    незнаемое —
неизвестное, странное,
                           незнакомое.
Осторожно вглядываемся
                  в незнакомое,
будто видим что-то в нем
                    незаконное.
А оно всё ширится,
                    незнакомое,
еще в рамки привычности
                 не закованное.

О, сигнал отправления!
                Ветер скорости.
Вечный путь от скованности
               к раскованности.
Обновление жизни.
              Езда в незнаемое.
Покатилась где-то звезда
                   в незнаемое.
Никакой законченности
                и увенчанности.
Только этот
       незыблемый отблеск
                      вечности.

Подарили дураку море.
Он потрогал его, пощупал.

Обмакнул и лизнул палец.
Был соленым и горьким палец.

Тогда в море дурак плюнул.
Близко плюнул. Подальше плюнул.

Плевать в море всем интересно.
Дураку это даже лестно.

Но устал он. И скучно стало.
Сел дурак на песок устало.

Повернулся спиной к прибою.
Стал в лото играть. Сам с собою.

То выигрывает, то проигрывает.
На губной гармошке поигрывает.

Проиграет дурак море!
А зачем дураку море?

Человеку живется горько.
У него и сервант, и горка.
Есть диван, и жена под боком.
А ему всё выходит боком.
Он в квартире своей томится.
Перед ним океан дымится.
Волны дики, и скалы дики...
Он хотел бы плыть на Кон-Тики.

Нет ни горки и ни серванта.
Обстановочка серовата.
Не в квартире, не на диване —
человек плывет в океане.
Он клянет его в бога, в душу.
Он во сне уже видит сушу.
Но кишит океан акулами,
и дымком берега окутаны.

Человека трясло, ломало —
всё ему, человеку, мало.
Подавай ему плод запретный!
Очень любит он плод запретный.
Он и в тесном трамвае едет,
и совсем никуда не едет —
всё равно он куда-то едет,
всё равно этим плодом бредит.
Он к нему простирает руки,
на губах ощущает сладость.

Он не может без этой муки.
Это старая его слабость.

Я был в юности — вылитый Лермонтов.
Видно, так на него походил,
что кричали мне «Лермонтов! Лермонтов!» —
на дорогах, где я проходил.

Я был в том же, что Лермонтов, чине,
я усы отрастил на войне.
Вероятно, по этой причине
было сходство заметно вдвойне.

Долго гнался за мной этот возглас.
Но, на некий взойдя перевал,
перешел я из возраста в возраст —
возраст лермонтовский миновал.

Я старел, я толстел, и с годами
начинали друзья находить,
что я стал походить на Бальзака,
на Флобера я стал походить.

Хоть и льстила мне видимость эта,
но в моих уже зрелых летах
понимал я, что сущность предмета
может с внешностью быть не в ладах.

И тщеславья — древнейшей религии —
я поклонником не был, увы.
Так что близкое сходство с великими
не вскружило моей головы.

Но как горькая память о юности,
о друзьях, о любви, о войне,
все звучит это «Лермонтов! Лермонтов!»
где-то в самой моей глубине.