Откуда вы приходите, слова,
исполненные доброго доверья?
По-моему, оттуда, где трава.
По-моему, оттуда, где деревья.
Нам переходы света и теней
за древними лесными деревами
покажутся резными теремами,
возникшими из света и теней.
А дальше будет глуше и темней,
и тропка лисья станет неприметной.
Она и вправду стала неприметной,
а все-таки давай пойдем по ней,
пойдем на ощупь, ветки раздвигая.
Эге-ге-гей! Ну где же вы, слова?
«Слова, слова!..» —
                      вздыхают робко листья,
и тропка поворачивает лисья
туда, где в листьях прячется сова.
А может, так же прячутся слова
за пнями и замшелыми камнями?
Слова — они, наверное, корнями,
как дерева, уходят в глубину.
И тропка нас уводит в старину,
туда, где бродит пращур волосатый
по травам, не имеющим названья,
где снег летит, не названный еще,
поет еще не названная птица
и звезды, у которых нет названья,
в дремучих отражаются очах.
И пращура охватывает трепет,
едва доходит до его сознанья,
какая тяжесть на его плечах.
В нем глухо пробуждается художник,
и, сладкие испытывая муки,
он ждет вас, нерожденные слова.
Он что-то удивительное лепит,
мешая краски, запахи и звуки.
Сначала это только смутный лепет,
и вдруг он превращается в слова.
Тогда травой становится трава,
а этот холод падающий — снегом,
а эта твердь бесформенная — камнем,
а это чудо маленькое — птицей.
И я беру из рук его слова.
Они упруги, словно тетива,
точны, как будто пущены из лука.
Они из цвета, запаха и звука.
На них еще не высохла роса.
в них травы отразились
                                    и деревья.
И у меня кружится голова,
пока я их несу тебе —
                                 слова,
исполненные доброго доверья.

Все стихи однажды уже были.
Слоем пепла занесло их,
                     слоем пыли
замело,
       и постепенно их забыли —
нам восстановить их предстоит.
Наше дело в том и состоит,
чтоб восстановить за словом слово
и опять расставить по местам
так, как они некогда стояли.
Это все равно как воскрешать
смутный след,
             оставленный в душе
нашими младенческими снами.
Это все равно как вспоминать
музыку,
      забытую давно,
но когда-то слышанную нами.
Вот и смотришь —
            так или не так,
вспоминаешь —
            так или не так,
мучаешься —
           так ли это было?
Примеряешь слово —
                  нет, не так,
начинаешь снова —
                 нет, не так,
из себя выходишь —
                  нет, не так,
господи, да как же это было?
И внезапно вздрогнешь —
                       было так!
И внезапно вспомнишь —
                      вот как было!
Ну конечно — так оно и было,
только так и было, только так!

Когда в душе разлад —
строка не удается:
строке передается
разлаженность души.

Пока разлад в душе,
пока громам не стихнуть —
не пробуйте достигнуть
гармонии в стихе.

Тут нужен лад иной,
нужны иные меры —
старинные размеры
тут вряд ли подойдут.

Попробуйте забыть
о ямбе и хорее
и перейти скорее
к свободному стиху.

Попробуйте сменить
те горные стремнины
на вольные равнины
свободного стиха.

Пускай он грубоват
и даже разухабист,
но дактиль и анапест
пока вам не нужны.

Лишь он сейчас для вас
былина и баллада,
и музыке разлада
в нем дышится легко.

В нем есть простор душе,
он волен и раскован,
хоть кажется рискован
свободный этот лад.

Но нет, здесь риска нет,
и никакой угрозы,
и в час,
        когда все грозы
над вами отшумят,

когда утихнет гром
и тучи разойдутся,
вы сможете вернуться
к тем далям вековым,

к тем далям снеговым,
к тем неоглядным высям,
чей воздух независим
от воздуха долин.

Там даль лежит в снегах,
там ямб медноголосый,
как бог светловолосый,
рокочет в облаках.

Он весело звенит.
Он презирает скуку.
Он краткую разлуку
легко вам извинит.

Один и тот же сон
     мне повторяться стал.
Мне снится, будто я
         от поезда отстал.
Один, в пути, зимой,
          на станцию ушел,
а скорый поезд мой
      пошел, пошел, пошел.
И я хочу бежать
       за ним — и не могу,
и чувствую сквозь сон,
        что все-таки бегу,
и в замкнутом кругу
       сплетающихся трасс
вращение земли
          перемещает нас —
вращение земли,
           вращение полей,
вращение вдали
          берез и тополей,
столбов и проводов,
       разъездов и мостов,
попутных поездов
      и встречных поездов.
Но в том еще беда,
      и, видно, неспроста,
что не годятся мне
            другие поезда.
Мне нужен только тот,
       что мною был обжит.
Там мой настольный свет
       от скорости дрожит.
Там любят лечь — так лечь,
    а рубят — так с плеча.
Там речь гудит, как печь,
          красна и горяча.
Мне нужен только он,
          азарт его и пыл.
Я знаю тот вагон.
         Я номер не забыл.
Он снегом занесен,
       он в угле и в дыму.
И я приговорен
        пожизненно к нему.
Мне нужен этот снег.
      Мне сладок этот дым,
встающий высоко
       над всем пережитым.
И я хочу за ним
       бежать — и не могу.
И все-таки сквозь сон
          мучительно бегу,
и в замкнутом кругу
       сплетающихся трасс
вращение земли
           перемещает нас.

Падают листья осеннего сада,
в землю ложится зерно.
Что преходяще, а что остается —
знать никому не дано.

Беглый мазок на холсте безымянном,
вязи старинной строка.
Что остается, а что преходяще —
тайна сия велика.

Пламя погаснет и высохнет русло,
наземь падут дерева.
Эта простая и мудрая тайна
вечно пребудет жива.

Так отчего так победно и громко
где-то над талой водой —
все остается! все остается! —
голос поет молодой?

И отчего так легко и звеняще
в гуще сплетенных ветвей —
непреходяще! непреходяще! —
юный твердит соловей?