Сперва вдали едва гремело,
а после все заволокло,
и капли первые несмело
забарабанили в стекло.

И вот в саду раскаты грома,
и сонно ясени скрипят...
Пусть дождь идет,
              пока мы дома
и наши дети сладко спят,

пока скамейки опустели,
и черен двор и нелюдим,
и мы лежим уже в постели
и в темень черную глядим,

пока мы глаз не закрываем
и смотрим в темень
               и пока
мы уплываем, уплываем
туда, где гром и облака,

и наши звезды нас венчают
и нам расстаться не дают,
и наши ветры нас качают,
и наши грозы нам поют,

и обнимает нас истома,
и мир дремотою объят...
Пусть дождь идет,
             пока мы дома
и наши дети сладко спят,

пока внизу,
         меж деревами,
гремят и рушатся миры
и сокрушенно головами
качают желтые шары.

Так дни неслись, так быстро время мчалось,
что нам не удавалось наблюдать,
как листья блекли,
               и не замечалось,
как успевали листья облетать,
как вновь они раскрыться успевали,
и, с дождиком сойдясь накоротке,
цвела сирень, и сливы поспевали,
и дыни золотились на лотке,

и небо постепенно прояснялось,
и как-то утром, выглянув в окно,
спохватывались вдруг,
                 и выяснялось,
что снег лежит на улице давно,

что искрится за ближней подворотней,
как елочные хрупкие шары,
не прошлогодний снег,
                 а новогодний,
в накрапах мандаринной кожуры,

и дети уже возятся с санями,
и не вчера ли выстроенный дом
весь заселен и светится огнями...
Но все это заметилось потом,

когда у нас вовсю сверкала елка,
и мы,
    почти совсем уже без сил,
сидели за столом,
              и кто-то долго
за тостом новый тост произносил

и говорил,
        что можно жить без боли,
и есть к тому достойные пути,
чтоб день начать —
         как будто выйти в поле,
и жизнь прожить —
               как поле перейти.

Промчался миг, а может, век,
а может, дни, а может, годы —
так медленно рождался снег
из этой ветреной погоды.

Все моросило, и текло,
и капало, и то и дело
тряслось оконное стекло,
свистело что-то и гудело.

Когда метель пошла кружить,
никто из нас не мог решиться
хотя бы и предположить,
чем это действо завершится.

Простор дымился и дымил,
и мы растерянно глядели,
как он творился, этот мир,
из солнца, ветра и метели.

Но поутру однажды вдруг
все кончилось,
             и тихо стало,
и все в округе и вокруг
заискрилось и заблистало.

И получился день такой,
как будто этот день творенья
и был той самою строкой
известного стихотворенья.

И солнце било через край,
и белоснежны были кущи,
и это был небесный рай,
где дни, увы, быстротекущи.

И я в конце концов решил,
что ждал развязки не напрасно,
что тот, кто это совершил,
с задачей справился прекрасно.

Но ведать я не мог того
(а угадать я не старался),
что тайный замысел его
гораздо дальше простирался.

И, тихо выйдя за предел
сего пленительного рая,
он на меня уже глядел,
довольно руки потирая.

Он отходил все дальше в тень.
Он покидал свои владенья.
И оставался только день
до моего грехопаденья.

На шумном пиру отпирую,
а после, допивши вино,
все страсти свои зашифрую,
лишь имя оставлю одно.

А может быть, даже не имя,
не полный рисунок его,
а только две буквы начальных
останутся вместо него.

Останутся инициалы
на белой странице одной,
как бедные провинциалы
в безлюдье столицы ночной.

Уснули троллейбусы в парке,
трамваи не ходят давно.
В чужом опустевшем квартале
последнее гаснет окно.

И нет ни друзей, ни знакомых,
ни дальней хотя бы родни.
И только вокзалов полночных
распахнуты двери одни.

Светлый праздник бездомности,
тихий свет без огня.
Ощущенье бездонности
августовского дня.

Ощущенье бессменности
пребыванья в тиши
и почти что бессмертности
своей грешной души.

Вот и кончено полностью,
вот и кончено с ней,
с этой маленькой повестью
наших судеб и дней,

наших дней, перемеченных
торопливой судьбой,
наших двух переменчивых,
наших судеб с тобой.

Полдень пахнет кружением
дальних рощ и лесов.
Пахнет вечным движением
привокзальных часов.

Ощущенье беспечности,
как скольженье на льду.
Запах ветра и вечности
от скамеек в саду.

От рассвета до полночи
тишина и покой.
Никакой будто горечи
и беды никакой.

Только полночь опустится,
как догадка о том,
что уже не отпустится
ни сейчас, ни потом,

что со счета не сбросится
ни потом, ни сейчас
и что с нас еще спросится,
еще спросится с нас.