В тёмных покрывалах летней ночи

Заблудилась юная принцесса.

Плачущей нашёл её рабочий,

Что работал в самой чаще леса.

Он отвёл её в свою избушку,

Угостил лепёшкой с горьким салом,

Подложил под голову подушку

И закутал ноги одеялом.

Сам заснул в углу далёком сладко,

Стало тихо тишиной виденья,

Пламенем мелькающим лампадка

Освещала только часть строенья.

Неужели это только тряпки,

Жалкие, ненужные отбросы,

Кроличьи засушенные лапки,

Брошенные на пол папиросы?

Почему же ей её томленье

Кажется мучительно знакомо,

И ей шепчут грязные поленья,

Что она теперь лишь вправду дома?

…Ранним утром заспанный рабочий

Проводил принцессу до опушки,

Но не раз потом в глухие ночи

Проливались слёзы об избушке.

Разлюбили. Забыли.
              Так однажды забыли,
будто двери забили
               и все окна забили.
В заколоченном доме моем
                             не светает.
Только слышу,
          как с крыши
                сосулька слетает.
Кто-то мимо проходит.
                   Кого-то зовут.
В заколоченном доме моем
              только звуки живут.
Только звуки приходят ко мне
                 и гостят у меня.
Звуки ваших часов.
                Звуки вашего дня.
Вот я слышу,
    как вы зажигаете свет
       через тысячу стен от меня.
Ваше платье упало на стул.
             Это вы раздеваетесь.
Вы гребенкою чешете волосы.
                       Это гроза.
Через тысячу стен этих
          слышу,
             как вы раздеваетесь,
как вы дышите,
      как закрываются ваши глаза,
как становится тихо потом,
               а потом, погодя...
Белый звук снегопада.
             Зеленые звуки дождя.

Как зарок от суесловья, как залог
и попытка мою душу уберечь,
в эту книгу входит море — его слог,
его говор, его горечь, его речь.

Не спросившись, разрешенья не спросив,
вместе с солнцем, вместе в ветром на паях,
море входит в эту книгу, как курсив,
как случайные пометки на полях.

Как пометки — эти дюны, эта даль,
сонных сосен уходящий полукруг...
Море входит в эту книгу, как деталь,
всю картину изменяющая вдруг.

Всю картину своим гулом окатив,
незаметно проступая между строк,
море входит в эту книгу, как мотив
бесконечности и судеб и дорог.

Бесконечны эти дюны, этот бор,
эти волны, эта темная вода...
Где мы виделись когда-то? Невермор.
Где мы встретимся с тобою? Никогда.

Это значит, что бессрочен этот срок.
Это время не беречься, а беречь.
Это северное море между строк,
его говор, его горечь, его речь.

Это север, это северные льды,
сосен северных негромкий разговор.
Голос камня, голос ветра и воды,
голос птицы из породы Невермор.

Что-то случилось, нас все покидают.
Старые дружбы, как листья опали.
...Что-то тарелки давно не летают.
Снежные люди куда-то пропали.

А ведь летали над нами, летали.
А ведь кружили по снегу, кружили.
Добрые феи над нами витали.
Добрые ангелы с нами дружили.

Добрые ангелы, что ж вас не видно?
Добрые феи, мне вас не хватает!
Все-таки это ужасно обидно —
знать, что никто над тобой не летает.

Лучик зеленой звезды на рассвете.
Красной планеты ночное сиянье.
Как мне без вас одиноко на свете,
о недоступные мне марсиане!

Снежные люди, ну что ж вы, ну где вы,
о белоснежные нежные девы!
Дайте мне руки, раскройте объятья,
о мои бедные сестры и братья!

...Грустно прощаемся с детскими снами.
Вымыслы наши прощаются с нами.
Крыльев не слышно уже за спиною.
Робот храпит у меня за стеною.

В ожидании дел невиданных,
из чужой страны,
в сапогах, под Берлином выданных,
я пришел с войны.

Огляделся.
Над белым бережком
бегут облака.
Горожанки проносят бережно
куски молока.

И скользят,
на глаза на самые
натянув платок.
И скрежещут полозья санные,
и звенит ледок.

Очень белое всё
и светлое —
ах, как снег слепит!
Начинаю житье оседлое —
позабытый быт.

Пыль очищена,
грязь соскоблена,
и  — конец войне.
Ничего у меня не скоплено,
всё мое — на мне.

Я себя в этом мире пробую,
я вхожу в права —
то с ведерком стою над прорубью,
то колю дрова.

И картофель жую отваренный,
ко всему готов —
скудно карточки отоварены
хлебом тех годов...

Мы сидим над едою строгою,
и печь холодна.
Ребятишки, играя, трогают
мои ордена.

А метель,
а метель до одури
голосит в ночи.
И мальчишкам снится:
на Одере
трубят трубачи.

Очень белое всё
и светлое —
ах, как снег слепит!
Начинаю житье оседлое —
позабытый быт.

Невесомых снежин кружение,
заоконный свет —
словно полное отрешение
от прошедших лет.

Ходят ходики полусонные,
и стоят у стены
сапоги мои, привезенные
из чужой страны.