arrow&v

Дыхание дней или О бравой робости

Я робко пытаюсь по краю идти

неведомой местности. Слово «пути»

меня не пугает, поскольку мой страх

теряется искрою в жарких кострах.


Но скоро на кон ляжет слово «одни».

Останутся сзади костров тех огни.

А те, что продолжат мелькать по краям

на фоне созвездий - однажды сморят.


И сон мой тревожный, но праведный сон

расстелется вместе с туманом. Озон

проникнет сквозь ноздри и поры… Гроза

из прошлого вздрогнет. Взойдёт бирюза.


И яркое солнце осветит всех нас,

и горы, и травы, и лошадь, и снасть

и… всадницу спутницу. Кто она? Грусть.

Юна и прекрасна, как шепот: «Не трусь…»


Конечно, мне страшно… Но манит вперёд

багряно зарево. Плот или брод

помогут. Плеск слов, как и отблеск костров

лишь часть полотна. До чего же пестро,


когда ты внимательно смотришь вокруг.

Мы встретимся: вдруг ли, не вдруг, милый друг. 

А, может, попросим скакать лошадей

бок о бок? Возьми мою шляпу, надень.


Нам жаркое солнце и стылая ночь,

порою терзая, лишь смогут помочь

упрямо скакать через лес наших грёз.

Мы, кажется, верим, что грезим всерьёз.


И это не игры, не фарс, не софизм.

Дорога то степью ветвится, то вниз

срывается вместе с песками в овраг 

под конским копытом. На раструбах краг


лежит пыль и значит не сон этот путь.

Спрошу тебя: «Как ты?» В ответ: «Как-нибудь,» –

услышу. Мы оба пришпорим коней.

Что это? Подковы?.. - Дыхание дней.

1773

Опроверженье детских страхов

«Во всей степи один»*. Один на всей планете.

Единственный и слышный лишь тебе.

Приветный огонёк. Он часть эксперимента.

И ты, и мы, и все… Дрожит он при ходьбе

поскольку недвижим. Он ждёт тебя, подвешен-

ный так, чтоб – заметил и сорвал

своей рукою. Сам. Внимателен будь. Вещи

расставлены для нас. И небо, и трава.


А на вопрос: «Зачем?» – ответ придёт спонтанно,

как зимняя гроза и как апрельский снег.

И ты уже поймёшь: «зачем» – совсем не тайна,

не стимул, не запрет. Не жди его во сне.


Горит как третий глаз волшебного нарвала…

Звезда? Дождинка? …ночь над кончиками мачт.

Пока она свой плащ, прощаясь, не сорвала,

найди свой огонёк и сам теперь маячь

в степи. Вдали от шпал, от троп, костров, палаток.

Немного как маяк, немного как стратег.

Горячие слова в ладонях не расплата,

а первый детский страх. Его ты опроверг.

* Строка из стихотворения Арсения Тарковского «В дороге»

1772

На подоконнике

Всё больше погружаюсь в слово

поэта. Он пугал меня

до той поры пока от злого

и жёсткого я золотого

свечения, воспламеня

давно погаснувшие чувства,

заметив искры, не очнулся

и не раскрыв глаза во тьме,

как оступившись, покачнулся

и чувствуя дрожанье пульса

шагнул. Пускай на сантиметр

расширив мой предел. Трещали

из темноты пугая все

не позабытые печали

и страхи, и, пожав плечами,

я на краю пространства сел,

и, свесив ноги, устремился

в его стихи. Потом – в свои.

А свет, зардевшись, преломился,

упал, и им рассвет умылся.

Прощались с ночью соловьи.

                                           А. Т.

1771

Преодоление запретов

Я не ищу ограничений,

но становлю себе запрет

на слов никчёмных допущения

о том чего в помине нет.

О том, что по ночам пугает

меня. Я – многого боюсь.

Мечта – пронзительно нагая

показывает в профиль бюст.

И нежно-мраморная кожа,

чуть розовея в пять утра,

так с мыслью неразумной схожа:

живём и ждём промеж утрат

и очень редких, но находок,

и, пусть несбыточных,.. надежд.

Вновь затянувшаяся кода

фиксирует дрожанье вежд.

Не сон, не явь и не виденье

и не предвиденье – строка:

не о любви и провиденье,

и не о взглядах свысока

и снизу… О банальном – жизни.

Свет. Чуть дрожит и чуть пленит.

Мгновенье и дождем он брызнет

на бледность розовых ланит.

1770

Время экзамена

Все наши сказки – отрывки из книги времён.

Б-г один знает, когда фолиант соберём

И, на закате усевшись в квадрат или в круг,

вслух почитаем друг-другу… Такую игру

трудно представить без елей, волков и луны

Зубы остры, шерсть искрится, их лапы сильны.

Мудрости хватит добыть для героев царевн.

И не родились ещё ни Уэллс, ни Жюль Верн.


Пишется книга. Взлетают с земли в небеса

птицы, несущие ужас и смерть. На часах

время, когда начат ими обратный отсчёт…

Быстро листаем, шепча: «Эта сказка не в счёт!»

Сказано – сделано. Мы – отлистаем назад.

Странно, но движется солнце с востока на запад.

Волки сидят и молчат, мы внимательно ждём.

Время в ответ моросит по картинкам дождём.


А на картинках?.. Опять стало страшно смотреть.

Как не крути там опять всё про жизнь или смерть.

Вдоволь хватает арен, и крестов, и костров.

Страшно. Давай пролистаем страниц эдак… сто.

Лучше вперёд. Вот другая страница. Пуста…

Кто первым скажет, что это, видать, неспроста?

Кто осознает, что тоже придётся писать?

Кто-то жужжит? В небе точка. Комета? Оса?


Кто-то не верит, что мы в этом небе одни…

Волки поют. Догорают костры и огни.

Книга лежит на камнях. Книге тысячи лет.

Время экзамена. Кто первым тянет билет?

1769

На дне шестой строфы или Подцвеченный шёпот

Как чёрно-белое кино наоборот,

вздымаясь к небу снег идёт: который год.

И, прикоснувшись к черноте, забыв поля,

он на рассвете станет серым, пепеля.


Но пепел – не зола, и до поры

из недр его воспрянут оперив

крыла больших волшебных птиц огнём

сомнения… Пока мы не моргнём.


Воспрянут из него на свет миры,

чтоб вновь осыпаться, при этом усмирив

неподдающиеся пониманью сны.

Мне жаль, что вновь глаза твои грустны.


Мне жаль – ты снова где-то не со мной.

Сквозь пепел красотою неземной

на свет являются, вздымаясь миражи.

Тот, что не тает долго – старожил.


Старо предание, но верится в него

под взмахом крыльев птицы огневой.

А пепел превратится в белый снег.

Снег не зола. Растает по весне.


Так стоит ли раскрасить старый фильм?

Вопрос осел на дне шестой строфы…

И дождь, взметнувшись от камней в цветную высь,

за мною следом шепчет: «Отзовись».

1768

Полёт реснички

Всё было недавно… Рожденье и смерть.

Попробуй мгновенье морганьем измерить.

Паденье реснички продлится века.

Когда это было?.. Я помню – рука

касалась руки. Это было? Мой Б-г!

Я фантики снова сложу в коробок.

Я помню их запах и запах волос.

Я помню, как слово вслед им сорвалось,

когда растрепало их ветром. Вернись!

Как мячики звёзды в окошке вверх – вниз.

Всё было недавно. Всё будет давно.

Нам скажут, что многое было дано.

И те, кто заметил, поднял и сберёг –

расскажут про понятый жизни урок.

А те… все другие – пройдут стороной.

Недавно?.. Давно ли?.. Не всё ли равно.

Рожденья и смерти желаний и слов

смешались как благо, незнанье и зло.

Не знанье законов… не повод грустить.

Молю!.. Никогда не проси отпустить.

1767

Сквозь рупор водосточных труб

Жизнь как в замедленном повторе –

качаются Весы.

Учитель курит в коридоре

и теребит усы.

В глазу его блестит хрусталик,

блестит в улыбке зуб.

Мы в этой жизни кем-то стали

пусть и без гласа труб.


Я бью по водосточным, звонким –

ореховым прутом

Терзает трелью долгой тонкой

Звук… Вот оно – «Потом».

И я бегу по коридорам

и лестницам вверх вниз.

И птица из Поэмы Ворон

присела на карниз.


Она рассказывает сказки,

как тот учёный кот.

А мой учитель без указки

закладывает код

в такие тонкие глубины

что трудно описать.

И я колосс. И не из глины.

И не боюсь плясать.


Мне не найти дискриминанта

и интеграл не взять.

В искусство выпрыгнул десантом:

немножечко предвзят

к тому, что позабыл науки.

Одну – не позабыл.

И снова лепят чьи-то руки

шар чьей-нибудь судьбы.


Я вспомнил слово птеродактиль.

Спускаются с небес

два ангела: Хорей и Дактиль,

а времени в обрез

спросить, пока ещё не поздно

как шар тот уберечь.

«Подумай!» – слышу ночью звёздной

из труб… О том и речь.


Учитель курит в коридоре

у двери в туалет.

Опять видение которым

играюсь много лет.

Поправ все правила он лепит

мой путь не там, а тут.

А там я слышу «детский лепет»…

И бьёт по трубам прут.

                   ... по тебе течёт вода

                   Из песни "Водосточная труба",

                   группы "Оловянные солдатики",

                   Эту песню любил мой Учитель.


                   - Я тоже знаю одно умное слово… птеродактиль

                           Одна из дежурных, расслабляющих нас шуток.



                    Памяти Якова Самойловича Черняка

                    (20 декабря 1933 – 9 марта 2010)

1766

Перед первой просинью...

Полюби меня за то, что тебя я не пойму.

Лодки спрячутся в затон. Пойму наполняет муть

призрачно прозрачных слов, вёсельно весёлых брызг.

Остальное принесло: смысл жизни, страх и риск.


Полюби меня. Не жди, чувства горького в ответ.

Смоют талый снег дожди, жухлых трав открыв вельвет.

Кто издаст гортанный крик, тот не умный, не дурак.

То трубит олень-старик предрекая время драк.


Полюби меня. Совсем я отвык от страха стать

чьим-то кем-то. Закавык много в девственных местах,

что затопит мыслей ток за пол вздоха до весны.

Полюби меня, мой бог, и на час-другой усни.


Полюби во сне. Гляди… Там острей, чем наяву

крошатся ломаясь льды, дольше отзвуки живут.

Полюби! Трубит олень. Время заходить на круг.

Ледоход вскрывает тлен берегов. Но всё же, вдруг…


Полюби как в первый раз. В первый раз. Я не ищу

сокровенный смысл фраз и сакральный… Мой прищур

сразу и ответ и знак, что я принял твой посыл.

Что же это? Ночь. Весна… Что мне делать? Не проси!

              Вижу, что уже нельзя

              видеть и не полюбить.

                      Владимир Гандельсман

1765

На краю смородинового Рая

Я не пишу стихов о Родине.

Пишу о женщинах. Немного.

Соски похожи на смородину,

Ну,.. очень маленькую. В ногу

иду со временем. Физически.

Я наблюдаю, как художник.

Манипуляцией языческой

колдую, спрятав перья в ножны.


Я путешествую по времени

в своих мечтах, стихах и думах.

И родинки катятся премией.

Я и не знал, что наколдую

себе такое наказанье:

дорогу от большого к малости.

Смородиной, а не слезами –

плачу за рифм беспечных шалости.


И мне нисколечко не странно

любить, не будучи любимым,

придумывать для рифмы страны

в которых чаще корабли мы:

и позабытые на рейде,

и затерявшиеся в море.

Мне лестна чья-то мысль о бреде,

и чуть страшит – о Невеморе.


Несутся облака. Вприпрыжку

по ним вдогонку я по лужам

скачу. Растрёпанный мальчишка.

Похоже я кому-то нужен.

Пускай не той… в крупинках ягод.

Смородина от жара бродит.

И я брожу… Назад в варяги

и дальше… глупый или гордый.


Я не пишу стихов о Родине

поскольку не считаю нужным.

Та женщина, собрав смородину,

надев халат, готовит ужин.

Какая разница. В Италии,

или в Прибалтике под соснами.

Я мысленно – пониже талии.

Как те смородины – несносный.


Со стороны – шепчу я что-то.

Не удивляю тех, кто в курсе

моих этюдов. Быть в почёте

или поехать на экскурсию

в Италию, опять же в дюны?..

Пески мне ближе громких стансов.

Смородина и сосны юные –

никто не прошептал: «Останься».


Я – не познавший ласок лирик

и не вкусивший сцену трагик

пишу про листьев эскадрильи,

пишу про домик у оврага.

Пишу про парус, что маячит

от расставанья к возвращенью.

И вырисовывая мачту,

я косвенно прошу прощенья.


У тех – кто ждёт стихи о доме,

который больший дом, чем «вроде».

У тех – кто хочет о Содоме

И… чуть подробней о смородине.

И, извинившись, я исчезну

уплыв на мной же нарисованном

корвете. Там предельно честно

спою про жизнь не за засовами.

1764

Круг друзей

Бомж позвал друзей на ужин

в дом под сводами моста.

Заявились снег и стужа,

пёс бездомный и уста-

лость собственной персоной.

Собственно с чего бы вдруг?

Ясно в состоянье сонном:

кто явился ‐ тот и друг.


Скромный ужин из Старбакса

разделил старик на всех.

Обозвал он ветер плаксой,

потрепал собачий мех,

отрясая снег… Он думал

о решетке у метро.

Ветер, не прощаясь, дунул,

опрокинул стол – ведро.


Мимо люди шли, не глядя

на пирующих. Пусть так.

Что ж, и не с таким он сладит.

Равнодушие ‐ пустяк.

Рассвело или стемнело?

Фонари горят весь день.

Снег-бродяга, мелом смело

посыпает: «Круг надень!»


Пёс давно уснул в коробке

Снег  пошкандыбал к другим,

без проблем минуя пробки,

замыкая в цепь круги.

Я средь тех, кто мчал на встречу,

испугавшись бездны вдруг.

Отчего? Ну, снежный вечер.

Что ж… Привет, незваный друг.

1763

Расправление складок

О совести, о чувствах, всём, что трогает

у нас не пишут больше. Потому

предпочитаю дому я – дороги:

поскольку неуютно в том дому.


Не смею утверждать, что в нём неправда

попряталась по полкам и углам,

но вижу: завсегдатаи не рады,

когда от солнца отступает мгла.

Там нет щелей, задёрнуты гардины

и громко тикает ненужный метроном.

Не слышно музыки и не висят картины.

Но не сказать, что в настроении дурном

здесь пребывает каждый или кто-то.

Причины не понятны…  Полумрак

пульсирует в такт метроному до икоты,

в висках отстукивая бодро: «Сам дурак!»


Я ухожу без зла и сожаленья.

Я собственно там даже не гостил.

Расправлю брюки к низу от коленей

и, не сказав ни до свиданья, ни прости

исчезну рано утром по-английски,

не разбудив и не захлопнув дверь.

Я вспомню, что пытался сделать близким

какой то звук. Вой ветра? Плеск шивер?

Скрип сосен? Хруст шагов на талом насте?

Настал момент вернуться на круги

своя…  Я тоже о ненастьях

пишу пока иду сквозь тюль пурги.


Всё так – тот дом и не был моим домом.

Меня никто не звал пусть и не гнал.

Что мной неведомо, тем – чаще и ведомый…

Я одиночка или маргинал?

Я просто не хочу жить без иллюзий

там, где иллюзии синоним пустоты.

Мне надоело неприятие мутузить.

Звук снова слышится. Возможно, он простыл.

Вновь ощущаю: шмыганья и сипы

перерастают в выдох или вдох.

И вновь маячит шанс: зерном просыпан.

Я в хрусте не хочу искать подвох.

1762

Оставшемуся... Из книги времён

Зачем писать, когда известно,

что не прочтут, что перемелют,

но раздается в небе песня

и клонит в дрёму, как от хмеля.

И снова мы – нагие дети,

замёрзшие... лежим и плачем.

И снова рифма, как вендетта,

сворачивает ночь в калачик.


Пугают горы, степи, стужи.

Пугают волки, люди, овцы.

Слёз сердолики с ними тут же.

Сними оставшееся… Солнце

тебя согреет. Станет суше.

На лицах охра. Воздух – порох.

Ты кашляешь, хоть не простужен.

Взметнулся в небо листьев ворох.


И время пожелтевшей книгой,

пустыней, осенью и чаем

отступит. Сбросив знаний иго,

вдруг, все детали различая

мы понадеемся на случай

и… снова бросимся учиться.

И осознаем – нету лучше

момента сесть и очутится…


И чуть качаясь в жёстких сёдлах,

на перевес с ружьём ли, с луком,

прищурившись, заметим всполох

у горизонта…  Путь - прогулка.

И, гулко отзываясь в каждом

не запелёнатом младенце,

подкатывает к горлу жажда.

И остаётся лишь надеяться.

1761

В плену глагольных рифм

Я не хочу, чтоб таял снег.

Пусть будет лишь слегка расчищен.

Вокруг сплошная скукотища

и ожиданье кратких нег.

И ожиданье нежных рук.

Они нежней сквозь синий отблеск

на потолке… Он чей-то отпрыск…

Из синевы спустился крюк

от люстры, что повешу скоро.

Когда? Когда она придёт.

Но шепчет синева: «Он ждёт», –

и спит укрытый белым город.

«Он» ждёт в плену глагольных рифм

хранительниц мечты и веры.

Избавится? Зачем… Под дверью

заметней холода прилив.

То зимний день сочится в щель.

Последний день… перед весною,

перед грядущим летним зноем…

Расположение вещей,

всё говорит об ожиданьи

и синева на потолке,

как волны на её платке…

Все спят. Зима укрыла зданья

без умысла… Её уход

на днях… для многих – норма.

И ход мечты ещё не порван,

Моё терпенье – не рекорд.

Снега, цветенье, листопад –

платки на ней… Чуть слышно дворник

уже скребёт и март проворно

меня укладывает спать.

1760

Взгляд из темноты

Что путнику доносит скрип оси?

Как вам – не знаю. Мне –  так «Не проси!»

И не прошу, а слушаю и внемлю…

А дилижанс трясётся и скрепит,

и кто-то думает, а кто-то сидя спит.

Как может: робко,.. нервно и тревожно.

Он иногда бывает странным – сон дорожный,

как, впрочем, странен и дорожный стих.

Мы не доехали, но скрип как будто стих,

а, может, кто-то мысль прочёл (не просьбу)

и дал возможность быстро записать

слова о чём-то, что помчится вспять,

и возвратится ненадолго, и погонит…

И, чуть заржав, опять помчатся кони

лесной дорогою,  неспешно цок, да цок.

Ночь за окошком… в темноте… твоё лицо.

1759

Невидимка

Поэзия – тончайший слой воды:

дрожащий, отражающий, блестящий.

Кричащий и молчащий – бродят в чаще

событий от победы до беды.

А над водою – то «не навреди»,

а то туман, переходящий в дымку.

Они похожи на дыханье невидимки.

«Ты кто?..» Не признаётся и молчит.

Он – невидимка. Нам его не различить.


Он многолик. Зовётся летом – Лето,

а к осени наденет эполеты

кленовых и осиновых листков.

Он не боится цокота подков,

как и призывных всхлипываний рога.

Он рядом с нами, если мы в дороге

и на привале ночью у огня,

и в ярком жарком терпком свете дня,

и в этом нестерпимом сердцу блеске…


Олень мелькнул за речкой в перелеске.

Треск сучьев стих. К реке сочится мгла.

Взошла луна и через мглу смогла

поджечь для нас тончащий слой воды.


Где невидимка? Шепчет нам: «Не навреди…»

1758

Звезда, которой нет названья

Поэта осуждают… все и вся.

По Гамбургскому счёту и бульварно.

И бьют себя ладошкой гулко в грудь,

Что, дескать, да, писал, но что за груздь…

А груздь, который год лежит в могиле,

и прорастает по весне травой,

и облаком плывет над головой,

и ветром треплет женские головки,

как в молодости сам своей рукой…

А к вечеру становится рекой,

текущей, и стоящей, и лежащей

на блюде мира нитью между всем,

что бренно и простите бесконечно…

Возможно, битиё – оно беспечно,

и не решить кто прав, а кто не прав,

но слышен его глас в движенье трав,

и дождь вот-вот на мир опять прольётся.

В его ворчании, для слышащих, найдётся

и слово, и желанье, и совет…

И больше нет ни горечи, ни лет,

не шума создаваемого теми,

кто сами, как дремучие растенья,

цепляются за всё, что – на пути.

С реки доносится «надейся» и «прости»,

как всплеск волны, что плавно затихает…

Вам не понять, не дышащим стихами,

что значит ошибаться, но творить.

Над морем трав, над облаком парит

одна звезда, которой нет названья.

Не ждите от поэта назидания.

Вам хватит до скончанья грёз и слёз

и осуждать, и брать, и восхищаться.

А что до мира – будет он вращаться

как делал до, во время, после всех…

С реки опять послышаться нам смех,

и ночь окатит брызгами и счастьем.

И я не знаю, кто к сему причастен.

Но знаю точно – те, кто судит – нет…

Их тени меж прощайте и простите

лежат, но не мешают росту трав…

А осуждаемый поэт? Он всё же…


1757

Стороны Звука

Приходит Звук на землю в строчках

и учит нас любить других,

неторопливо и не срочно

рисуя на воде круги,

и на песке круги рисуя

случайно поднятым прутом…

Не поминайте образ всуе…

Всё к одному и не про то.


Всё зыбко. Как слова без ручки

и без бумаги… В голове.

А берег делается круче

и лучше слышен соловей.

И та любовь, как будто ранит

и отпускает так же вдруг.

Не доверяйте утром ранним

магическим движеньям рук.


Не магия – проникновенье

сквозь облако и блеск травы

в одно обычное мгновенье,

искру… хотя б меж «ты» и «вы».

А, может, меж «давай» и «хватит».

Туман опал. Явился дуб

непостигаемый в охвате,

но я рискну, я подойду.


Ладонями дотронусь робко

до шрамов на его коре,

и побреду знакомой тропкой,

чтоб записать слова скорей.

А Звук тот, став шуршаньем кисти,

потом дрожанием струны,

в любом наряде будет чистым

с какой угодно стороны.

                ... Константину Гедалю

1756

Старое неснятое кино

Какой-то малость странный человек:

высокий, угловатый, некрасивый

идёт по городу, свой коротая век,

и по зиме рисует он курсивом.


Для недоброжелателей – он пьян.

Им незаметны лёгкие ботинки.

«Кому-то хорошо!» – кричат… – «Баян».

Курсив шагов совьётся в паутинки.


Кому-то кажется: без цели он кружит.

Приезжий? Сумасшедший? Заблудился?

Мы друг для друга чаще миражи…

Ну нет сомнения, что тип с утра напился.


Он рад бы был бродить здесь не один:

с собакой или другом. Друга – нету.

Так много лиц. И позади, и впереди.

«Смотри, без шапки»… «Раньше был брюнетом».


«Так он не старый, то – нападал снег».

«Простудится»… «Пить дать». «Совсем, блаженный».

Нет, он не пьяный, просто как во сне…

Походит на своё же отраженье.


Лишь одинокой женщине в окне

вдруг стало ясно, для чего он кружит.

И огонёчек (часть других огней),

затеплившись, метнулся прочь наружу.


А вдруг?! Накинув старый мамин шарф,

она помчит, как будто бы за хлебом.

На пальцы свои тонкие дыша…

День будет таять. На глазах стемнеет небо.


Блаженны все, кто верит в чудеса.

Святые - кто несёт возможность счастья.

Кого волнует, что продрог он сам…

Он протянул ей рукавицы, без участия…


«Да, если честно до костей промёрз.

Командировочный. В гостинице нет места.

А ваши щеки как бутоны летних роз.

..... чертёжник из какого-то стройтреста».


Так выглядит неснятое кино

Сюжет для ненаписанной поэмы

Вы не поверите – он предложил ей эскимо.

Мы в этой жизни все немножко «мемы».


Вы думаете, я безбожно вру?

В моем лице соиты эти двое…

Бреду пунктиром от двора к двору.

А ветер – старый друг тихонько воет.

                         ... Евгению Евтушенко

1755

Почти что по-людски

Растёт под ивою тростник и плещется вода.

Тростник, качаясь, говорит: «Так горько, не рыдай.

Когда обидел чем – прости. Я это не со зла».

У ивы с тоненькой косы опять слеза сползла.

Молчит, качается тростник, не ведая, что дождь

причина грусти… По воде промчалась рябью дрожь.

Промчалось облако одно, а следом два и три.

Слезинки падают: кап-кап и говорят: «Смотри».

Он смотрит. Вечер. Ветерок. Дрожание между кос.

Ещё ему видна трава, пригорок и откос,

излучина реки, мысок и маленький причал.

В его мирке есть сенокос и ведома печаль.

И иногда – туман и в нём – плеск вёсел и гудки.

И в набежавшей пелене почти что по-людски

тростник и ива говорят про грусть и запредел…

пока от ветерка в ночи туман не поредел.

               между печалью и ничем 

               избравшие печаль

                  Борис Чичибабин


               Борису Чичибабину

1754

© 1997 - 2019 by Mikhail Mazel

​В Соцсетях: 

  • Facebook Social Icon
  • Vkontakte Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon