Композиторы | knigi
arrow&v

Вокруг просвета

Я сидел на кухне. Я смотрел на небо 

                                         из окна, из колодца двора.

Я надеялся: свет тот не сразу потухнет, 

                                  мне мешала искать детвора.

Я совсем не сердился. Сердиться? Как можно? 

                                Но сквозь гомон не шла моя грусть.

Я не спрашивал, кто бы мной после гордился, 

                                           не начав до рассвета игру.

Я играл в кошки мышки с иными словами, 

                                             с теми коих я вовсе не знал.

Свет чуть теплился в кухонном грязном окошке, 

                                    с ним втекала ко мне новизна.

Я боялся записывать, не понимая, что открылось там… 

                                                                        Что и зачем.

И всплывали не то… имена, не то… Зная, 

                                   я проверил, что чайник включён.

И когда тот просвет облаками закрылся 

                                   в довершенье, замазав углы,

ночь причпокнула всё. Ветром двор пробудился 

                     и я понял: слова не смогли

просочиться ко мне, но они передались, 

                         в том числе через гомон и мрак.

Чайник долго свистел (мне бы так научиться)… 

                               Все предметы давно я напряг.

Где-то там далеко: впереди или в прошлом – 

                                        ты на кухне сидел и писал,

отстранившись от свиста, навскидку легко так, 

                                                словно времени смёл пояса.

И, скрывая печаль, ты очков не снимая, 

                                посмотрел в беспросветный колпак.

…Не петух прокричал. Чайник смолк, я не зная, почему, 

                                          как бы даже заплакал.

А потом засмеялся и что-то сложилось. 

                                    Мне открылись иные миры.

Я не знал: все слова, что пришли – старожилы 

                      (по законам всё той же игры).

Я не знал ничего: это лучший подарок тем, 

            кто хочет хоть что-то постичь.

На мгновенье предметы и время застыли.

А потом? …произнёс кто-то: «Дичь».

Ты скажешь мне: «Какая чудесная ночь!»

Я отвечу: «Да, но я одинок».

        Майк Науменко

1815

Полная неразбериха

Я чувствую себя твоим врагом,

и с чувством этим я, увы, не спорю.

Закат. Над морем вдаль парит Арго.

Миф героический не требует опоры.

Что удивительно: на море полный штиль

но парус надувается, как в бурю.

И вдоль бортов стеной сплошной щиты.

Корабль над водой, как лошадь в сбруе.

Я просто наблюдаю. Я – баклан,

зависший в ожиданье дуновенья.

Не надо лишних слов про пополам.

Не надо остановленных мгновений.

Арго плывёт, парит, почти летит

три тысячи витков вокруг… И что же?

Он миф. Ему парить не запретит

никто. Как и тебе не верить… Строже

стараюсь быть сейчас к своим словам,

и к помыслам. Как впрочем… Я не спорю.

Кто я? Герой в доспехах с гривой льва?

Минёр или подобие сапёра?


Я чувствую себя твоим врагом,

хоть ты меня ни разу не обидел.

Мне очертанья дальних берегов

встают названьями Колхиды и Тавриды.

Но много в Мифах странностей подчас,

несоответствий и… анти-героев.

Арго парит, и Понт под ним, лучась,

не делится на радости и горе.


Причём тут мы. Вы спросите, о чём

несу я невесть что, почти что бредя?

Арго исчез. Обычный утлый чёлн

слегка качается вдали от нас на рейде.

Мятежный или нет… не нам судить,

хотя ты судишь. В этом и загвоздка.

Ты не боишься Посейдона разбудить

Ты стелешь мягко? Почему спать жестко,

и... я пытаюсь сделать вид, что виноват.


Зачем? Что б скрыть подольше эти страхи?

… Въезжает Цезарь в Рим. Толпа «виват»

кричит. А я курю и пепел стряхиваю,

и осыпается  из-под ноги песок,

стекает тонкой струйкой вниз по склону.

Высок ли берег или не высок?

… Взирает Цезарь на толпу с колонны.

Рим пал? Да будет так. Пришла пора.

Песчаным берегам – не даден выбор.

Строка течёт от кончика пера

и обрывается простым вопросом: «Вы бы?..»


Я не ищу ответов, я смотрю

на след заметный нам на ряби Понта.

Я всячески пытаюсь сделать трюк

и страхи превратить в ладони потные.

Протёр ладошку о штанину и сказал:

«Смешно, рука писать стихи опять вспотела».

И рукоплещет нам огромный зал.

Стих ветер и заметно потеплело.


Я ощущаю кожею, как прав

ты в этот миг в твоей модели Мира.

Старик в том чёлне шепчет внуку: «Правь», –

и руль даёт. И падают кумиры

с колонн, и тонут в море корабли,

и Мифы, и цитаты… обесценят.

И хлопает… Кто? Ветер? Короли,

ты, я, наш страх… сейчас – на этой сцене.


Так вышло, строю я иной макет.

На твой похожий, но отличий хватит

чтоб по ночам скрипели мачта и паркет,

и леденило из окна сквозя сквозь вату.

Я чувствую на фоне «не хочу».

Но корабли и чёлны скрылись в лете.

Я, чтобы не накликать, – промолчу.

Наполеон примерит эполеты.

                         ... уже не та эпоха

                                   Евгений Евтушенко

1814

Ритм. Синее и жёлтое на чёрном

Я раб свистка, являюсь я на кухне,

когда тебе хреново, как и мне.

Не выключай, сними, и не потухнет

огонь синеющий надеждой средь камней.

Я не молюсь, я просто не умею

я сочиняю, не умея, новый блюз.

От блюза страхи, как от взгляда, каменеют.

И кажется, что наполняет время шлюз.


Водой? Нет –  звуком. Музыкой. Журчаньем.

Я наливаю чай и невзначай

печали мимикрируют в отчаянье,

ему присвистну: «Не озорничай».

Я раб свистка. Являюсь я… Как только –

так сразу начинаю разговор.

А ты глядишь в стакан. Лимона долька

со дна всплывает плавно.  Всё – повтор.


Повтор луны, покуда не взошедшей,

но ждущей близко за рельефной вязью крыш.

Ты сумасшедший? Да, – я сумасшедший.

И я не дух, я не исчезну с троекратным «кыш».

Я ритм, я дрожь струны, я строчка в песне.

Я раб свистка. Ну, сколько повторять?

Сомнения уместны. Свод небесный

лимона долька начинает озарять.

1813

Паддаван

Граница меж ними давно потерялась,

а, может, и не было этой границы.

Малыш, не забудь – подведёт тебя ярость,

и ты не узнаешь знакомые лица,

и все светотени исчезнут навеки.

Ты ангелом станешь – опасным и страшным.

Не стоит пошире распахивать веки.

Не стоит гадать, и, наверное, спрашивать.


Да знание часто даёт нам опору,

но много важнее – спокойствие веры

в себя, в нерушимость, и даже в приборы…

Да, ты паникуешь, но это не нервы.

Сомненья, смятение – те же шакалы.

Ты жаждешь добро насаждать повсеместно,

и в ярость приходишь при виде оскала…

… граница исчезнет. Не лопнет. Не треснет.


Нет ангелов белых и ангелов чёрных.

Цвета, что намешаны в этом сосуде,

становятся пылью весьма изощрённо.

И что б ты не сделал – осудят… Осудят.

Расслабь свои пальцы. Оставь рукоятку.

Ты сможешь понять, отстоять, преумножить.

Летим в тарары? Да… Мы в полном порядке.

Пока боя нет – меч покоится в ножнах.


Ты хочешь… увидеть границу. Я знаю.

Я вечность уже положил пред тобою.

Упрямство – не ярость. Шкатулка резная

хранит суть вещей. Нет, не будет отбоя.

Дорогу осилит хранящий в сознанье

основы пространства и связи меж всеми

кто тут оказался: в саду, в наказанье…

Алмазами звёзд жгущих путь тот усеян.


Но если едино и не различимо

одно и другое, то в чём тогда смысл

ожогов на лицах? В чём смысл почина?

Ты чувствуешь: ярость, явившись, подвисла.

Мне нечего больше добавить, мой мальчик.

И я, как и ты, раб размытых реалий.

Чтоб дальше не вышло – забудь слово «жальче»…

Принятье решений. Мы в «это» играли.

1812

Из жизни бликов

Образ ткётся из пылинок в лунном свете,

из поскрипываний петель и паркета,

из журчания и капанья воды.

Ты проходишь молча. Это – ветер.

За окном во тьму летит ракета.

я шепчу (кому?): «Не подведи».


На плите давно свистит осипший чайник,

и остатки колбасы трещат нечаянно,

и бутылка запотела. Не беда.

Тишина наполнена речами

и деталями, что я не замечаю:

выключатель, провода, сковорода.


Мир был Б-гом сотворён вчера на кухне.

Огонёк конфорки синий не потухнет,

если сам ты не отключишь газ.

Музы тень покажется старухой,

но исчезнет от щелчка над ухом…

Вон из сердца, прочь с наивных глаз.


Широко открытых и совсем не пьяных.

Запотевшая бутылка в ярких пятнах:

отраженный преломлённый свет.

Кажется, так будет постоянно.

Бликов жизнь конечна и понятна.

Что там дальше? Шорохи в листве.

1811

Стирание граней

Промежность виолончелистки,

сокрытая от наглых глаз,

не часто делается близкой

(пока душа не отвлеклась

от погружения в пространства

чья бесконечность не вопрос).

Не выдам за волтериянство

я казус. Да – не парадокс

и не распущенность, казалось, –

такая музыка и вдруг…

Мы в гулких полутемных залах

заходим в чаяньях на круг,

виток, спираль ли… Петлю… Свяжем

мы в этот миг добро и зло.

Виолончели саквояжем

схоронится, что нанесло

воображенье разыгравшись.

Я раздеваю женщин… да.

Мечтая. Грустью грусть поправший

я вдруг пойму как грусть щедра,

и как пленительна на сцене

богиня в окруженье муз,

и музыка, и дар бесценный

услышать… После я займусь

укладкой впечатлений в строчки,

не попытавшись избежать

отсутствия ночной сорочки.

Желаниям своим служа,

я воспеваю, свято веря,

что воспеваю красоту…

Виолончель приснится дверью,

нет – гранью. Я её сотру.

1810

Впритирку

Я подарю вам крик в ночи,

летящей над водою птицы.

Той птице с вами мы ничьи.

Желанье попросить спуститься

или подняться… просто тень

от крыльев, слившееся с пеной.

Пух на её большом хвосте

чуть розовеет постепенно.


И если мало кораблей

под птицей той и пену сдуло,

то кажется, что на крыле

лежат и небо, и акула

под нею море плавником

не режет, а случайно держит.

Застыло всё, как в горле ком.

Движенья крыльев реже, реже.


Застыло. Всё? … застыло всё.

Лишь хвост акулы влево вправо

едва шевелится. Спасём

застывший мир. Плеснём отравы

невыплаканных раньше слёз,

чтоб море снова забурлило.

Не надо спрашивать. Всерьёз.

Уже и крылья опалило,


и в поле зрения попал

не то бурун, а, может, ялик.

И стало ясно, что тропа

есть в небе. Видимость растаяла,

как самолетный лёгкий след,

как луч, как послезвучье крика.

И собственно пришёл рассвет.

Мы с птицей той парим впритирку.

1809

По пятам

Мы друг о дружке ничего не знаем – право не беда.

Продолжит среду четвергом бег белок-стрелок по пятам.

А то, что всё не просто так, так в этом нет причин корпеть.

Хотя, вообразив врата, – пытаешься их отпереть.


И если я когда-нибудь вдруг окажусь в твоих краях,

прошу, слова мои забудь. Произнеси: «Всё это зря».

Потом, меня не вспоминай, пусть стихнет эхом разговор…

Пусть ветер наши имена разносит по свету, как вор.


Как мелкий жулик: не как лжец. Пусть видится нам иногда

в ночи в сплетении колец весёлых искр чехарда.

Пусть верится, что кто-то есть на свете, знающий секрет.

Пусть станет ясен всем подтекст набросанного в винегрет.


И пусть не дежа вю, не сон нам не напомнят никогда,

но пусть какой-нибудь резон к нам просочится сквозь года

желанием любить и ждать, и, вдруг, умением найти.

Была ль в разлуке той нужда? О чём ты? О своём. Прости.

1808

Среди дрожания огней

Он так похож на дождь в окне, бесследно высохший.

Среди дрожания огней, на город выпавших

гирляндами ночных окон и бус фонариков…

Он был не другом, не врагом, не снегом в шарике.


Он повторял «не навреди», теней движеньями,

не обещая впереди под грудью жжения.

Он не внушал и не стенал – в его отсутствии

дрожала под рукой стена, рождая чувственность.


И кто любим, кто не любим – вопроса не было.

Протяжной нотою Джобим грустить не требовал.

Под лёгкий постук кастаньет настенных ходиков,

всё повторяющих «да нет» грусть стала кодою.


Вы спросите причём тут дождь, причём тут музыка?

Он мне подсовывал чертёж, я двигал грузики,

и волн менял диапазон, и думал набело.

И новый дождь на город шёл, махая саблею.


Так и живём. Боимся, ждём: любя и слушая.

Умывшись высохшим дождём, хоть в чём-то лучшие.

А заблуждения, как снег в стеклянном шарике,

как женщина в волшебном сне… Он здесь – комариком.


Чуть различимый звук в ночи, настырный тонкий.

Ты взмолишься: «Мечта, молчи», – присев в сторонке,

в углу, в тени. Он поглядит  лукаво щурясь.

Светает. Где-то тают льды и всё в ажуре.

               но верю я - придет мой час, а Вы не правы…

                                                      Александр Дольский

1807

Навскидку ни о чём

Мне нравится сидеть на берегу

и слушать скрытое за шелестом прибоя.

Оравится и я не сберегу

ни то движение, ни красочность обоев,

ни звук гобоя, что вообразил,

и следом тубу… Низко, очень низко.

И кажется, что прошлое вблизи.

И верится, что взгляд не василиска

заворожил, не дав окаменеть,

а лишь вогнав в задумчивости ступор.

А волны, парами танцуя менуэт,

подтачивают вечности уступы.

Я мудрости прошу. Я уступить

готов во многом: правота – обманка.

А пена, кучерявясь, не кипит,

не мачты сосны и песок не манка.

Я не ищу, не тешу, не спешу,

хотя пишу с претензией на нечто.

И лёгкой курточки надутый парашют

меня сбивает. Пусть себе лепечет.

Я мысленно шепчу: «Не в первый раз» –

хотя я век уже не видел моря.

Иллюзии прекрасны без прикрас

неповторимостью нахлынувших повторов.

И пусть они навскидку ни о чём,

гармония проступит из аккордов.

И пусть иллюзия – у горизонта чёлн,

но до чего свободен он и гордо

парит. И я пытаюсь сохранить,

и приподнять спустившееся небо.

И тянется струна, а, может, нить…

И верю я, никто не скажет: «Не было».

1806

Стихи над водой

Паруса «Крузенштерна» шелестят над его головой,

но каким-то макаром их шелест достался и мне.

Мне четырнадцать лет, я пока ещё не рулевой

и пока ещё не подустал в собиранье камней,

как в бросании оных… Ну, если… играя в блины.

Первый комом, да что там считать… и второй, и другой.

Мне четырнадцать лет, я пока ещё малость ленив.

Я не знаю ни как, ни зачем изогнулся дугой

горизонт. Мне мерещатся парус и песня. Пока.

Я не знаю вопросов. Смотрю и никак не задам.

И, пленив меня запахом, море наполнит бокал

лимонадом, и я пронесусь ветерком по садам.


Да, пленив. Я попал в этот сладостный плен.

С первых слов. А тем временем снег закружил над тайгой.

Мне тогда захотелось… не в море. Нет. Ткать гобелен.

Мне казалось, я к мачте привязан строкою тугой.

Но прошло десять лет, прежде чем я решился рискнуть

и отчалить в свободное плаванье. Жизнь - колесо.

У меня нет коней. Бесполезен мне кожаный кнут.

Кони мне не помогут, и, значит, не нужно лассо.

Паруса «Крузенштерна» поют над его головой,

я не знаю, зачем по ночам открываю окно.

Я пытаюсь придумать сюжет для игры ролевой.

Я пытаюсь снимать, сидя в комнате ночью, кино.


И снимаю. И в фильмах моих дуют грозно ветра.

Корабли бороздят океаны, а Север и Юг

стали чем-то единым… И в брезжущем свете с утра

я блуждаю меж ними под пение призрачных вьюг.

Я пока не готов написать про любовь и войну,

но еще напишу… Моисей, Одиссей, Дон-Кихот

со страниц и из песен советуют, как не свернуть.

И как будто впервые я выведу слово «восход».

И в лучах я увижу цепочкой не дни - острова.

Календарные листья стихами летят над водой.

А под снегом, нападавшем вновь, зеленеет трава.

Я у борта, ему подражая, стою как влитой.

             Сорокалетию знакомства с песней,

             пробудившей нестерпимое желание писать.

             Александру Моисеевичу Городницкому.

1805

О слезах и о смехе. Диптих:
Отменённая лавина

Я не стану грустить, если ты мне не скажешь «люблю».

Это странно не ждать или ждать… Это странно и глупо.

Что ещё пожелать кроме плаванья. Мне? Кораблю.

Это песня, малышка. Зачем это? Что это хлюпает?

Кто тут плачет, уткнувшись в подушку? Весна на дворе.

Кто рыдает с одной недопитой бутылки так горько?

В этой сказке так много живёт непонятных зверей.

В этой песне нас ждут снегопады, лавины и горки.

Что за бред. Про лавины? Про слёзы… Про чувства. Про нас.

Снегопад будет завтра. Лавины (сейчас) – мы отменим.

Ты на крае дивана сидишь, от всего отстранясь,

и не хочешь услышать, и выразить мне своё мнение.

Я не знаю, зачем и чего жду на горной тропе,

сознавая опасность схожденья лавины от резкого крика.

Правда, я не кричу. Не кричал и, возможно, не пел.

Я курю или жду. Сигарета… Кто спичками чиркает?

В этой песне нет слов, потому что в ней нет и любви.

Ну, а значит – нет смысла, и, значит, нет звука и чувства.

Всё лавина смела?  Все заполнили дыма клубы.

Значит, я прикурил? Значит, всё же чему-то учусь я.

                         … Кириллу Серебрянникову

                        по просмотру фильма «Лето»

1804

О слезах и о смехе. Диптих:
Леший

Пью водку сегодня, но я не пьянею – поскольку я мало пью.

Сегодня в холодном далеком апреле

я что-то из водки слеплю.

Не пьяный, и даже не захмелевший,

и мокрый от искренних слёз.

Я сам себе говорю: «Брат, ты леший,

зачем тебе раз не всерьёз?»

И в правду зачем? Перейду лучше к чаю,

хотя с чаем плакать смешно.

И ладно, ведь я всё равно различаю,

что Бог в небе сеет пшено,

что птицы клюют его денно и ношно

без устали… Ради чего?

Не знаю. Я знаю, что плакать не пошло,

ладонь подпирая щекой.

Я знаю, что Боги смеются над нами

по-доброму, как над детьми.

Я знаю, что сложатся песни в орнамент

и в мире уменьшится тьмы.

                    ... Мише Ширинкину

                    по просмотру фильма «Лето»

1803

Сейчас…

Он бы мог бы остаться, но он не остался.

Он был должен уйти, но он не ушёл.

Просто молча сидел, сохраняя дистанцию,

и внушал своим видом, что ему хорошо.


Он смотрел на неё, как на всех в этой комнате:

три секунды в глаза и минуту в окно.

И все чувства его в кулачке тайно сомкнутые

под столом молча прятал, как в глупом кино.


А она не ждала ничего в этот вечер.

Просто не было знаков ей свыше «вдруг» ждать.

Кто-то пил, кто-то пел, кто-то жёг себе свечи.

Кто-то молча грустил и «была бы нужда»


признаваться… Была, но он ей не признался.

Может, просто боялся сам себя и вообще.

А один из гостей песню пел в ритме вальса,

и тянуло прохладой в открытую щель.


Он сидел у дверей, не решаясь подняться.

Не решаясь уйти навсегда и на час.

А она в уголке захотела смеяться,

но сдержалась. Светало. Тянулось «сейчас».

          Не рано ли спать? Не поздно ли петь?

                       из песни ДМЦ «На улице мороз»

1802

За шаг до лёгкого озноба

Время уйти на прогулку по городу

и позабыть телефон и ключи.

Время назвать тебя барышней гордою,

дать веский повод себя уличить

в трусости, глупости, подлости, верности

вредной привычке ваяния рифм.

Автоответчик скрипит непроверенный,

полный, поскольку оплачен тариф.

Экая невидаль. Слюбится. Стерпится.

Или не стерпится…  Всё к одному.

Мой литгерой много пишет – не треплется.

Что ему по сердцу – всем по уму.

Или всё в точности, но наизнанку.

Ум или сердце? А чьи? Суть – не в том.

Строчки о гордой изящной осанке

бред сумасшедшего и моветон.

Время прогулки как нить из песчинок:

лает собака, идёт караван.

Ушку (игольному?) хватит починов,

лишь не втыкайте иголку в диван.

Шито ли, крыто ли, кем-то заштопано.

Шило на мыло. Корыто на таз.

Город не спит. Он застыл словно вкопанный,

так словно видит наш фарс в первый раз.

Что если так? Отыграем по полной.

Честно без фальши, без лжи, без обид.

Город не спит. Время – детская полночь.

Всё хорошо, лишь немного знобит.

                   Сказка Пушкина о Рыбаке и Рыбке

                   это не притча о жадности, это притча о любви

                        вольная цитата из выступления Михаила Казинника

1801

Поверх барьеров
(Самоизоляционный вальсок)

Дождливый, тёплый, полный ветра.

Под стук, под скрип, под ветра ругань

мы слушаем друг друга… «Верьте,» –

чуть слышно различимо в шуме,

который не стихает. Разве

иные страсти не бушуют,

не распирают души? Разум

смеётся всякий раз, пытаясь

объединить любовь и страхи.

Они в дожде витают стаей,

а я их в пепельницу стряхиваю.

И разговор не утихает,

хотя мой друг меня не слышит.

Сейчас… Он просто выступает.

Я – вдохновляюсь им и… свыше

невероятностью мгновенья,

которое владеет нами.

И он, и я, и ветер – звенья,

несущие любви цунами.

Вы скажете – так не бывает.

Возможно, кто-то фантазёр здесь.

А ветер словно зазывает,

чуть-чуть от смеха заикаясь.

1800

Время сведения

Видимо, так всё сложилось.

Глупо вздыхать и пенять.

Кто вы и где, старожилы

этого странного дня?


В слове «необходимо»

кем-то заложена ложь.

Не было неба и дыма.

Не было брюк в стиле клеш.


Время не рушит, не лечит.

Время умеет лишь течь.

Может от этого легче?

Бьёт всех нас звуков картечь.


Только нет-нет кто-то вспомнит

и аромат сигарет,

гул коридоров и комнат,

пальцем зажатый, баре,


скрипы колков, табуреток,

выстрелы лопнувших струн…

Воздух дыханьем согретый

и на холсте белый грунт.


Мой оловянный солдатик,

где ты и как ты? О’кей?

Лишь отзовись. Будем «кстати».

Хочешь, сыграем в хоккей?


Можем сыграть и в настольный.

Сколько летит шайба лет?

Речи походят на дольник.

Пляски теней – на балет.


Где мы все были так долго?

Где потерялись мечты?

Память – немного креолка

шепчет, танцуя: «Прочти».


Что? Где? Исчезли виденья.

Солнце прогнало гостей.

Время настало сведения

звуков и поверхностей.


Что сожалеть об ушедшем,

как и о том, что сбылось.

Только опять кто-то шепчет

много «авось» и «небось».


Видимо, так всё сложилось.

Знаю и помню тот дым.

Кружится, как и кружилось,

слово колечком седым.

   … и стоит ли помнить то, чего… нет

   … между небом и дымом

             из песен группы «Машина Времени»



   … Михаилу Марголису

1799

Триптих: Птица с "Камчатки".
Квартирник без Портвейна
3. Бит сломанной ветки

Рок-н-ролл это время. Я в нём жил и не знал,

как с бутылки Портвейна начинается нал.

Как из старой котельной из трубы идёт звук.

Память часто ломается с громким треском как сук.


На заснеженном дереве – лучше сук меньшим злом.

Рок-н-рольный квартирник в доме том за углом.

Музыкант не в камзоле: джинсы, свитер очки.

И на пальцах мозоли. Память. Дальше скачки.


И случайное видео как тоннель в тридцать лет.

Как волшебником выданный на квартирник билет.

Я тогда был воспитанным и Портвейна не пил.

Время движется битами. Бит – продал. Бит – купил.


Только нет той валюты, тот обмен не в рублях.

Птица в город влетела в зимний день с корабля

и уселась на ветку. Ту. И косо глядит.

Может, слушает Майка?.. 

                                       Ветки треск впереди.

                                  ... памяти Майка Науменко

1798

Триптих: Птица с "Камчатки".
Квартирник без Портвейна
2. Бабочка и хорёк

Песня бьётся об стёкла, словно белая ночь.

Словно бабочка. Бабочка. Я не в силах помочь

ни себе, ни всем женщинам, что пытаюсь забыть.

Ну и пусть… Время песен не о кознях судьбы.

Ну и пусть: время песен и разбитых окон.

Ночь метнулась сквозь зубья, день прокрался хорьком

и вцепился когтями в прокопчённый диван.

Мы немного потянем. Может час, может два.

Мы потянем, допишем, доболим, допоём.

Мы. Нас сколько? Не знаю… Кем заполнен объём?

Он заполнен словами, как иной мир людьми.

Что до песни обещанной – не стегайте плетьми

вы коней, что умчали нас, оставив здесь звук.

То ли лопнули струны, то ли сломан был сук.

Песня бьётся об форточку, возвратившись домой,

там где женщина в кофточке пьёт со мною дерьмо

типа кофе остывшего, или даже вино…


Что до песни, так песня написалась давно.

1797

Триптих: Птица с "Камчатки".
Квартирник без Портвейна
1. Блюз недокуренной сигареты

Не морочьте мне голову и сыграйте мне Blues,

потому что иначе я сегодня напьюсь.

И вам будет печально, что отличный пацан 

пьяный в стельку стирает вашу глупость с лица.


Вы меня извините, что навешал собак.

Я непьющий не знаю то, что жизнь не кабак. 

Основаньем успеха может быть лишь успех.

У резиновых кукол не бывает доспех.


Не доспех, а доспехов… Не успех, а провал.

Не провал – незадача. Просто струны порвал.

Струны вновь перетянем, допоём, не допьём.

Пригвоздим наши страхи слова острым копьём.


Прямо в солнечный зайчик. Он теперь не сбежит.

И, возможно, на славу сможем день мы прожить.

Не морочьте мне голову, я и сам в этом ас.

Блюз витает по комнате, сигаретой дымясь.


Блюз витает по комнате, не взирая на нас.

1796

© 1997 - 2020 by Mikhail Mazel

​В Соцсетях: 

  • Facebook Social Icon
  • Vkontakte Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon