Ветра с окраин

arrow&v

Дорогие Друзья! Перед вами мой 18-й хронологический сборник стихотворений.

Также внизу странички вы можете оставить отклик, воспользовавшись формой обратной связи.

Бабочки

Все стихотворения подборки

Баллада о кисейном платье

На тёмной дороге не может быть скучно:
не тешьте надеждой себя и других.
На тёмной дороге созвездия скученны,
прозрачны, легки, как вот этот мой стих.
На тёмной дороге сомненья обещаны,
разлуки и встречи… Не страшно – изволь.
На тёмной дороге встречаются женщины.
Земные богини: Надежда и Боль.

 

Колышутся звёзды кисейными платьями.
Кто смел – тот и платит. Кто верен – тот свят.
И всё, что случится в пути – не расплата,
а только награда. Они… не кривят.
Не могут.  Сокрыта в молчанье их тайна,
а в тайне той – правда, а в правде – вся жизнь.
Пусть нету возврата из многих скитаний,
не надо об этом… О главном скажи.

 

Я выберу ту, что поверит беззвучно
в моё безрассудство и в… сказок муар.
Для многих – чудак, а иным я – везунчик.
Не верьте, что мне не отпущена хмарь.
Ты веришь. Я слышу шаги и дыханье.
Ты знаешь – я слышу слова: «Я иду!»
На тёмной дороге стихами и мхами
лишь ты (не они) отражаешь беду.

     Добрый вечер, друзья! 
     Не скучно ли вам на темной дороге? 
     Я тороплюсь, я бегу…
              «Бегущая по волнам». Александр Грин

                                      … Александру Грину

1679

Баллада о постижении

Стихи узнаются, как цвет занавесок 
                                              в соседских квартирах.
Так мягок их звук. Они шьются к пространству 
                                                         неясным пунктиром.
То роспись дождя, то кошачьих царапанье лапок.
То лай за углом. То в аллее заснеженной лабух.
Стихи продираются в душу сквозь створки печали.
Дома вкруг тебя, что баркасы на стылом причале.
Им спать до весны, 
                         хотя можно 
                                        взметнуться им в космос.
Там люди за шторами… Боже избавь их 
                                                        смотреть сверху косо.
Они к тем стихам не имеют, возможно, касанья.
Мозаика окон и звук саксофона спасают.
И свет фонарей мне напомнит сейчас ареолы
И в странном прохожем зимой нет, поверьте, прикола.
Мелодия окон напомнит мелодику звука.
Они пробуждают стихи, начиная со стука.
То птица присела на чей-то в ночи подоконник.
Откуда я знаю, что звук станет скоро исконным?
Стихи узнаются, становятся болью: 
                                                не смыслом, не прошлым.
Как окна – не гаснут (пусть малость бледнеют,
                                                     прикрывшись порошей).
Они протекают меж нами и ними. Их доля 
                                                            такая.
А птица шагает, и жесть под ногтями 
                                                    всему потакает.

то здесь, то там и, как всегда, некстати…
                                              Гари Лайт

                                              … Гари Лайту

1680

Баллада о серой не серости или Просто штрих


Мы пойдём гулять за город,
где слышнее неба сталь,
где его бездонней хоры,
где терзать не перестал
нас печали терпкой призрак
и шевелится едва
тень продольная сюрпризом
и лежит за ней вода.
Серебром воздастся мудрым,
не просящим сил у гор.
Серебро украсит кудри
и не ляжет как укор
за невнятные желанья,
в коих право нет греха.
Мы застынем на поляне
и не станем отряхать
с лиц пылинки слов забытых
недосказанных. Прости.
Всё, конечно, шито-крыто,
например, средь дюн настил.
Разбегаются дорожки
меж рассыпанных песков
Пусть, как сосны, не корёжит
нас касание мазков.
Наша краткая прогулка
просто штрих на полотне.
Но зовёт из переулков
тень, которая видней.
В час урочный возвратимся
постараясь не забыть
всё к чему располагает
стук зацикленных копыт.
Мчатся серые лошадки,
замирая иногда.
Слышно с лестничной площадки,
как в ночи журчит вода.
Завершается прогулка.
Поперечный штрих в ночи.
Одинокие фигурки.
Не грусти и не молчи.

1681

Баллада о стоящем за спиной Магритте

Они стоят на берегу
и смотрят в даль. Да, смотрят вдаль.
И я сомненья берегу.
Я их немало повидал.
Немерено прошло тайком
и столько же ласкало взор.
Мы все, исчезнув с ветерком,
вплетаемся сейчас в узор.
Что он, для каждого из нас:
лежащий под ногами сон.
Одних пугает мезальянс,
другим важней хранить фасон.
Но я совсем не о любви,
хотя, конечно же о ней.
Давно закат всех нас обвил
гирляндами ночных огней.
Давно пора уйти домой,
когда бы знать. Когда б он был.
Простите, это Ваш?.. Да – мой!
Меж стапелей и меж стропил
лежит окутанный в мотив
пронзительный и голубой.
И никаких прерогатив
промеж пальбою и гульбой.
Стоим, хотя давно ушли.
Звезда плывёт, почти парит.
Следы теряются в пыли,
и на луну глядит Магритт.

1682

Рядом с нами

Не стоит ждать чудес и всё же,
как ни крути, а мы их ждём.
За что скажи мне, милый Боже,
на ожидание осуждён
я кем-то третьим не тобою.
В чём алгоритма странный сбой,
ведь небо снова голубое
и можно быть самим собой.

 

Ты скажешь: «Будь!» – я это знаю,
я вижу твой лучистый взор.
Моих сомнений вязь резная
слагается в стихов узор.
И я не жду, поверь, ответа,
хотя, конечно, слепо жду.
Так ветер в море ждут корветы.
Так в страхе люди ждут вражду…

 

Не стоит доверятся страхам.
Они бросаются на тех,
кто им открыт… Похож на сахар
песок забвенья и утех.
А чудо? Бродит рядом с нами,
как женщина и кавалер.
И не хватает лишь признанья
над силуэтами галер.

 

Размеренно и неустанно
взмывают весла к небесам
и в воду падают… Устами,
губами, шёпотом: "Я сам…" –
произнесу, махнув рукою,
подумав вслед вздохну: «Я здесь».
И, чуть помедлив над строкою,
очнусь, заслышав вёсел всплеск.

        Спорь не спорь, чудо рядом
        Обернись. Оно здесь.
                      Михаил Ширинкин

1683

На изгибе

Слова должны лежать красиво,
как одалиска на диване,
как рыбы в водах Куросио,
как над таверною название.
И если ты не будешь ввергнут
словами этими в пучину,
и если избежишь сам скверны,
пускай, не опознав причины
такого их расположенья,
сославшись на талант и чудо,
то это выиграешь сраженье,
притом для всех оставшись чуждым.

Слова должны ласкать, как листья,
касаньями, тревожа лица,
и невзначай учить молиться,
и не давать страдать и злиться.
Прозрачно, жирно и курсивом
на фоне «никогда» с «наверное»
им суждено порой грассировать,
порой трассировать… Потерянное
найдётся. Вспомнится забытое.
Улягутся. Совьются в свиток,
скрывая истины избитые
и продолжая счёт попыток.

1684

Странности


Дождь, льющий снизу вверх, течёт не для утех,
не ради и не для. Ему не течь не можно.
И древняя Земля вертится осторожно.
Пытаюсь осознать. Похоже – я из тех
которым всё не так (не в точках – где-то в поле),
которые несут свой бред как парадокс.
А луч для темноты становится стропою.
Тропою станет тень. Стечёт, растаяв, воск.

 

Свет, бьющий в никуда, – он и без тени свет.
Пусть ты не для меня, я этого не знаю.
Глаза воспламенят сквозь возглас: «Мать честная,» –
и стихнет звук дождя в недрогнувшей листве.
И некому сейчас воскликнуть: «Вот и всё!»
И некому пока воскликнуть что угодно.
Ты сам на фоне звёзд как будто новосёл,
и стоит ли опять о странностях погодных.

1685

Баллада о незаданном вопросе

Спустился Б-г на землю тёмной ночью,
чтоб посмотреть, как ночью спит Земля.
Коснулись заморозки где-то лысой почвы,
и где-то иней лёг на стапеля.
И было очень тихо. Очень-очень
в тот поздний или ранний миг и час.
И было в небе много белых точек.
Они застыли, не дрожа, не мчась…

 

Возможно и не Б-г, а просто ангел
Седое облако, прозрачный первый снег.
В просвете месяц выплыл бумерангом.
Вернулся, никого не сбив. Во сне
мне показалось, что зима пришла на Землю
и вместе с нею ожидание и свет.
Хотелось ласки, детского веселья,
И я опять забыл спросить совет.

1686

Баллада о нетускнеющем серебре

Все поцелованные Б-гом сойдутся там когда-нибудь.
Зачем опять вы об убогом, из пепла пробуете дуть…
Зачем? Те свечи не погаснут, ни от дождя, ни от тоски.
Копыта грустного пегаса расколют ваших дум тиски.

 

Вы недовольны? Ваше право. Я оставляю за собой
не пробовать вставлять в оправу слезу росы.  Наперебой
кричат две три четыре капли. Скорей. Смотри. Увидь. Лови.
Вы о стене. Я об спектакле. Вам – шум дождя. Мне – соловьи.

 

Спасибо, что болтали с нами, что снились часто по ночам.
Пыль, брошенная в ночь санями, пусть побудит озорничать,
мечтать и думать о великом, и о служителях добра.
И вашей горечи толики не замутнят блеск серебра.

                                           …  А.С.П. и А.А.М.

1687

Баллада о неспрятавшемся море

Детство похоже на море травы:
море травы посреди моря зданий.
В этой траве мы всегда не правы:
просто играем, забыв про задания.
В ней нам не нужен ни школьный урок,
ни назидание мудрых старейшин.
Только репейники липнут к нам впрок,
но ни один «нарушитель» не грешен.

 

Грязные лица, рубашки, штаны.
Грязные волосы. Грязные руки.
Чище весною порой шатуны…
Души прозрачны и нету в том трюка.
В море травы среди моря забот
прячемся мы не от зла, а от дури.
В море травы не свалиться за борт.
В нём мы чисты: там насквозь нас продули.

 

Нас… А не мы. Пусть порой мы немы.
Это не глупость, не сон и не трусость.
Грязный прикид просто дома сними.
В душе постой… И помарки сотрутся.
Многое после сотрётся с лица
вместе с той чистой не липнувшей грязью.
В море травы нету «лишь бы» словца.
Где оно? Там же… В твоём тихом: «Разве?!..»

                                                         … С.

1688

Баллада о ветрах с окраин (В ожидании Брейгелей)

Ночь неизбежна, как и утро.
Поверь вращению Земли.
Деревьев облетели кудри.
Лежат пока их не смели
ветра, пришедшие с окраин
доступных разуму Миров.
«Смотри – мы в салочки играем».
«Не дрейфь, что наломаешь дров».

 

Ложится в дрейф замерзший город.
Вот-вот скуют бродягу льды.
И молчаливо смотрят горы
на наши чёрные следы.
Они и мы всего лишь точки
на рукописном полотне,
но появляются листочки
на нём. Предвестники теней.

 

Те тени растревожат утром
и успокоят жарким днём.
Они дают подсказки мудрым
и дразнят: «Может быть, пойдём?»
«Куда?» «Опять?» Опять исчезли.
Опять вращение виной.
Земная ось волшебным жезлом
нам не даёт игры иной.

 

Всё так. Резвимся. Все мы дети
для взгляда из иных глубин.
И вновь с окраин дует ветер.
И всякий верит, что любим.
Голимых ветер приголубит.
День сменит ночь. Ночь сменит день.
А горы, что в улыбке губы,
безмолвно учат вдаль глядеть.

1689

Баллада о лани Диптих о наивном доверии 1

Они все пишут правду, поскольку знают суть.
А те, кто суть не знают, кого-нибудь спасут:
поскольку ходят, смотрят и слушают порой.
Попробуй по осколкам сквозь двери с мишурой
идти не замечая, но понимая план.
Отчаянье и чаянья… Немая входит лань.
Лань в доме утром ранним? Скрип поступи колюч.
Мелькают тени шустро, а в них таится ключ.
Возможно, смысл жизни, а может план на день.
И это очень странно. Ведь тень всего лишь тень.
Но кто-то понимает в час ранний, что к чему.
И слова слой снимает с зарытых «почему».
Найдёт и спрячет в шкафчик, в чулан, в сеть паутин.
А лань уйдёт. Вы скажете: «Счастливого пути».
Вы скажете: «Б-г в помощь. Идите вслед за ней».
А утро превратится в мерцание огней.
И скрип снегов – не стёкол подскажет, что к чему.
И кто-то вам ответит на сотни почему.

1690

Баллада о приручении Диптих о наивном доверии 2

Все (вроде) знают из какого сора
выходят слов пугающие своры.
Ты приголубь, и свора станет стаей.
Ты покорми, и страх в глазах растает.
Произнеси… не заклинанье: Имя.
Пройдись по улицам, пустующим, за ними.
Наполни – звуком собственных желаний.
Найди следы ушедшей утром лани
(из дома твоего, что пуст и грустен,
напуган тишиной, напуган хрустом).
Не спрашивай, а сам ищи ответы
и доверяй их тени, свету, ветру
и пробегающей вдоль улицы собаке.
Туман. Река. «Кто там на полубаке?»
Будь осторожен, путь держа в тумане.
Верь в слово. Знай, что Слово не обманет.

1691

Сон разума и никаких чудовищ

Засыпает природа и снится ей сон,
что её засыпают снега и пески,
что Вселенной застыло на миг колесо.
Оплетают его всех цветов лепестки.

 

То ли женщина с тысячью радужных лиц.
То ли юноша, видящий больше других.
Сквозь покрытые каплями окна теплиц
вместо звёзд замечает он только круги.

 

Запотевшее время дрейфует, как кит,
из созвездия Рака к созвездию Рыб.
И москиты комет, словно чьи-то мазки
в мухомор превращают небесный их гриб.

 

Иглы разума трудно во снах отыскать.
Шелестит прелым сеном спасительный стог.
Не тоска на песке притаилась у скал.
И забыли цвета про восторг и Восток.

 

Как же так! Ведь рассвет не наступит без них.
То не страхи… Не радости… Крепко все спят.
Он во сне к ней приник в лоне Ясель* резных.
Словно дети, созвездья над ними сопят.

Ясли – звездное скопление в созвездии Рака

                       Навеяно лирикой Арсения Тарковского
                       и иллюстрациями Геннадия Тищенко

1692

Баллада о ничейных страхах

Мы выросли из ночи как страх, печаль и свет.
Фонарь – луны сыночек играется в листве.
И гулким переулком катится из-под ног
прочь лёгкая прогулка от тех, кто одинок.

 

Да, одинок, но счастлив ночь собирать в кулёк.
Фонарь с луною части… Пройти – всего лишь блок.
Сквозь страх слетают в темень «искать», «не расплескать»:
слова (для тех кто, в теме) – снежинки у виска.

 

Пульсация печалей, любви, надежд, тревог.
«Вы что-то пробурчали?» «Я дул призывно в рог.
И пешему, и конному желал удачи, и
всё спрашивал законное: вы чьи? Ничьи?» «Ничьи».

                    озноб. шум крови. тишина.
                    быстрее шаг и выше ворот.
                    ночь не спускается: она
                    обрушивается на город
                                 Юлия Пикалова

1693

Баллада об уместности

Облетает листва и становится небом
(та, что, ветру поддавшись, не в землю уйдёт).
Хорошо бы тебя бы принесло бы ко мне бы.
Путь ко мне черенками по небу протёрт.

 

Только нету тебя, это Боинги выше
возят разных любимых, но не к нам и не нас.
Я не слышу, и ты этот шелест не слышишь
ни вчера, ни сегодня, ни завтра, ни снясь.

 

Ни весны и не лет… меж сейчас и зимою,
и по правде сегодня нам они не нужны.
Пусть небесная песнь станет песней земною.
Пусть, как краски, слова её будут нежны.

 

Пусть всё будет у нас, даже если не вместе.
Мчатся по небу листья, превращаясь в слова.
Говоришь оптимизм мой сейчас неуместен?
Замечтался? … последний скользит вдоль ствола.

          Вечер кленам разветрил бороды,
          вымел листья, в парках прибрал
                               Сергей Шабалин

1694

Le Noir

Учусь писать без букв и рисовать без красок.
Учусь любить без слов, без мыслей и без рук.
И не пытаюсь мчать навстречу я без встрясок
и делать вид, что я немножко близорук.

 

Я замечаю всё? Чуть-чуть. Писать хватает.
И слышу… Это дар «не абсолютный слух»?
Журчание в ночи. Кто это? Птаха? Стая?
Сомнения: такой род незаметных слуг.

 

Рот может подсказать своей осциллограммой,
когда ещё смотреть на руки и в глаза.
Кино а ля Нуар? Слуга: «Вам телеграмма».
Нет никого. Есть цвет: под дверью полоса.

 

Есть блеск и кривизна. Подобие улыбки?
Есть щелочка меж губ. Они умеют ждать.
Ветвящийся дымок (не хрупкий и не хлипкий).
Дыханью папирос идиллия чужда?

 

Прирос я всем, чем мог, к прозрачной арабеске.
Она растает. Цвет позволит слышать шум.
Звенит хрусталь и жизнь сплетается из треска.
И голос говорит: «Не бойся, я спешу».

 

И в этом суть вещей… разбросанных. Спонтанно
я собираю мир и нахожу концы,
связав слова без букв в одну цветную тайну.
Царапины в кино – на памяти рубцы.

1695

Постскриптум к предисловию Диптих о малости и мягкости 1

Прилетела птица села на карниз.
Глазом безучастным посмотрела вниз.
Третье веко словно тихий метроном.
Скрип застрял надолго в косяке дверном.

 

Скрип, да стук, да оторопь. На крыльце вода.
Для чего натянуты в небе провода?
Всяк, кто в дверь ту выйдет, обречён на труд.
Если не замёрзнет – лужу подотрут.

 

И по правде птица с лужей ни причём.
Птице просто холодно. Поведи плечом.
Нет, не удивление. Страх? Да нет – не страх.
Промелькнуло... Оторопь. Словно клюв остра.

 

Просто передёрнуло, сбрасывая сплин.
В небе сером облако, а не цеппелин.
Всё висит не движется. (Время? Ветра нет?)
Высоко над проводом малость в стороне.

 

Малость, как монета: неразменный грош.
Что ты скажешь птица? Хочешь - огорошь.
Ну, а если честно – я их сам найду:
радости, печали… праздную байду.

 

Праздную победу? В страхе жду печаль?
Может ты уселась это подмечать?
Вряд ли. Улетела. Провод, как строка.
Я – из тех, которых можно подстрекать.

1696

Искусство мягкости Диптих о малости и мягкости 2

До чего же всё просто, если видеть, и слышать,
и по небу ходить, как луна или солнце.
Наполняют мышата слезами напёрсток,
и трава от дыханья морозов трясётся,
прогибается, после безмолвно ложится,
укрывая мышат в их подземных каморках.
По реке за туманом промчалась моторка.
Ветки ивы схлестнулись в борьбе джиу-джитсу.

 

Отчего они плачут? Я придумал всё это.
Я прощание с летом набил по карманам.
Та моторка уплыла к горам Аппалачам
или ближе? Не плачьте, слагая романы.
Облака из лошадок в накидки раздуло.
Они скоро на травы опустятся снегом,
на мосточек над речкой. Издревле он шаток,
наблюдает за листьев опавших побегом.

 

Надо краски накладывать мягко и нежно
не тревожа итак потревоженный Биом*.
Всё стою и смотрю с полубака террасы,
вспоминая о ком-то родном и любимом.
Ничего, что достался мне серо-зелёный.
Это всё что мне нужно, создать мышкам кровлю.
Я закончил. Спускаюсь тропою коровью.
Попрошу завтра жёлтой и красной… для клёнов.

Биом — совокупность экосистем одной природно-климатической зоны.

1697

Шутка в каламбуре

Не дай нам Боже никогда
самих себя на мачтах вздёргивать.
Пускай проказники года
устраивают в бухтах оргии.
Пусть оригами парусов
и ярусы далеких пиков
нам не затмит Абрау Дюрсо
и в суши сабли и рапирки.

 

Я прихожу всегда на пирс
за час до шторма. Запах бури
пьянит, и крик: «Поторопись!» –
похож на шутку в каламбуре.
Не страх к бетону пригвоздил.
Зачем сливаюсь я с бетоном?
И нет ни цепи, ни узды.
Табун несётся многотонный.

 

Не сокрушить. Да будет гром.
Ему – в карман не надо лазить.
Абрау Дюрсо заменит Ром.
Привет в пучине водолазам.
Им абсолютно невдомёк,
что происходит. Там в глубинах
играется морской конёк
с муреною зубасто длинной.

 

А так… в глубинах благодать
и тишина, и ожиданье.
«Да обойдет всех нас беда!»
Кто пьёт за нас? Долой гадание.
Под брызг салют, чёрт побери,
нам остаются Ром и возглас.
И мёртвой хваткой в дрожь перилл
вцепляюсь я, ещё не горбясь.

       Когда воротимся мы в Портленд
       Клянусь, я сам взбегу на плаху.
                                Булат Окуджава

 

       Как он мечтал из океана вернуться на родной причал
       Веселый раненый и пьяный - о, Боже мой, как он мечтал!
                                                               Михаил Кочетков

 

        Да обойдут тебя лавины
                                  Юрий Визбор      

 

       Море ждет, а мы совсем не там, -
       Такую жизнь пошлем мы к лешему.
                                        Юрий Аделунг

 

     … С благодарностью перечисленным и многим другим авторам

1698

В особом ритме. Космическая снегология

Благодарю тебя за снег,
с которым выпало нам вместе
нести вдоль улиц неуместность.
Меж хлопьями не шаг - парсек.

 

Спустился и заворожил
в награду или в наказанье.
Так начинается сказанье.
Что будет дальше?.. Расскажи.

 

Как просто дорасти до звёзд,
коснутся их рукой, потрогать.
Когда он рядом у порога.
Ты слышишь пенье: «Happy Birthd…»

 

Ответ не внятен… у кого.
А рядом тихо: «Mary Christmas».
Снег падает в особом ритме,
порой, касаясь рукавов.

 

Ты скажешь: «Космос любит нас», –
а я продолжу: «Ты, мой Космос».
Пусть кто-нибудь посмотрит косо.
Пускай хрустит, ломаясь, наст.

 

Подует ветер. Что ж пусть так.
Есть воротник, и шарф, и ноги,
и есть промеж планет немногое,
что называется… пустяк.

 

Рука в руке. О Боже ж мой
Спасибо, что ты чудо даришь.
Не можешь ты не быть в ударе…
Ты тихо спросишь вдруг: «Домой?»

 

А ветер продолжает дуть.
Я и не знал, что он способен
сдуть всю Галактику. Особенно,
когда чудес уже не ждут.

 

Мелькают белые стрижи.
Планеты исчезают. Что же,
похоже, снова будет дождик.
Он, не возникнув, сторожил.

 

Он, охраняя вход во двор,
нас пропустил одних под арку,
где тлеет лампочка не ярко,
не слушая наш разговор.

 

Меж нами не парсек, а шаг.
Последний шаг до поцелуя.
А где-то в небе "Аллилуйя"
звучит с неслышным чьим-то: «Ша!».

              Первый снег нежданно, мокро
              Вдруг обрушился на город.
                                  Елена Калюжная 

1699

Баллада о пастухах, художниках и подаренном пальто

Полюби мои стихи, а быть может и меня.
Пастухи в плену стихий вслед за стадом семенят:
дождь и снег, хамсин, циклон… Под ногами Млечный Путь.
В тех стихах Пьеро и слон, великан и лилипут.

 

Я не знаю чем пленить: добротой или умом,
чтоб затронуть цвет ланит. Мне неловко напролом.
Гасит Цирк свои огни. На гвозде висит пальто.
Прочитай письмо, согни, положи под молоток.

 

Мне Магритт милей Дали. Жизнь нанизана на ось.
Та вблизи и та в дали. «Удалось, не удалось».
Стёк омлет из снов в овраг вслед глазунье из часов.
Я смотрю в окно ковра. В сумраке грустит Шоссон.

 

Как такого полюбить? Он ведь пишет ни о чём.
Стрелки делают кульбит. Счёт за свет и газ включен,
повод есть не спать в ночи и писать. Вот и пишу.
Не буди меня лучом, лучше шёпотом: «Спи, шут…»

 

Сплю. Часа четыре… Пять. Пастухи вокруг костра
бдят, (как я) шепча: «Опять?».   Ночь срывается в астрал.
Нет начала у поэм, а у многих нет конца.
Я немножечко поем и застыну у крыльца.

 

Что гадать? Зачем трясти? Неба цвет аллее щёк.
Непонятно? Просто… стиль… Я боюсь просить… «Ещё».
Окуни в былое кисть. Ткни в грядущее пером.
От раздумий отвлекись. Подари пальто Пьеро.

           Пусть начнётся, что ещё не началось
               Булат Окуджава из песни Живописцы             

 

                            ... памяти Евгения Бачурина

1700

Баллада о нестареющем барашке

Мы вышли на тропу, уж слышен нам
шум ветра, скрип деревьев, листьев шелест.
Нам неизвестность менее страшна,
чем плесень и ползущая замшелость.
Ступая осторожно мимо мхов,
не зная, где скрывается болото,
мы прячемся под колпаком стихов,
и мы несём в котомках эхолоты.
Вы спросите, зачем они в лесу.
Вопрос резонный. Там за лесом море.
Из памяти прутом по колесу
по спицам гонит промахов нас морок.
И хочется сбежав не позабыть
дождей и в них искрящихся стекляшек,
как серое вдруг станет голубым
и розу нюхает застенчивый барашек.
Не блеянье, а звёзд далёких смех.
Такие фокусы привычны и желанны.
Эфир… и нет в эфире том помех.
В нём нет глушилок… Всё идёт по плану?
Давно пора присесть, разжечь костёр,
из трубок дым пустить, достать гитару.
План стёрт, и взгляд печален, но остёр.
... А тот барашек никогда не станет старым.

       Иногда я говорю себе:
       нет, конечно, нет!
            Антуан де Сент-Экзюпери 

1701

В сфере опускающейся ночи

Пусть идти нельзя, так скользить по ней,
так парить над ней, словно дрон меж птиц.
Мир комет и звёзд, мир живых огней,
мир жуков – июль… На ладонь крупиц
нам насыплет ночь букв, и слов, и фраз
понемногу, но хватит строить… Дым
тоньше чем вуаль, будто в первый раз 
возвращает. Пусть станет он седым
локоном небес. В сфере. Не тревожь
тишину и дом. Глубоко в глазах
корабли меж звёзд. Улетают. Дрожь
прочь, как рябь прошла. Мгла и нечто за.

1702

Баллада о теснении

Листаешь ты опять учебник. Толстенный том.
На подоконнике осеннем чуть залитом
к нам беспрестанным лунным светом. Как и других,
он обволакивал, сжимая свои круги.

 

Так дерево растёт, не зная понятье рост.
И, кажется, секрет процесса до боли прост.
Но получая дозу боли и полку книг
прикурим вновь по сигарете. Сморгни огни.

 

Но что… две крошечные точки на фоне звёзд?
Пять миллиардов плюс три сотни на ножках роз.
Встав, распустившись на бульварах, хранят в ночи,
текущие сквозь вечность пары… Мы вновь молчим.

 

Понять, как выживали люди, нам не дано
не потому, что это было весьма давно.
В другой эпохе, кардинально… в другой стране.
Нам очень трудно досконально… о старине.

 

И те, кто жил совсем недавно, – вопрос для нас.
Воспоминания проходят посторонясь.
То озадачив, то пугая. Не до грибов.
Да, времена не выбирают. И вся любовь.

 

Не выбирают осознанье. Не сгинет страх.
Пугает сумрачным грядущим его сестра
Тоска? А может паранойя. Иной виток.
Не Лаокоон. Медузы локон? Твой завиток.

 

Ты смотришь в книгу с лёгким страхом – я на тебя.
Пытаюсь тщетно отрешиться, всё теребя
на шее кнопку тёплой блузки, гася мандраж
не от истории уроков, не передашь…

 

О как щемит подобной ночью. Стекает сон
на подготовленную почву, стянув лассо.
И колесо катит чуть слышно меж фонарей
и пишет лунный свет на крышах совет: «Скорей!»

 

А я читаю всё по-детски поняв не так.
«Согрей?» Я к шее прикасаюсь, забыв про такт.
Потом сжимаю сильно плечи, шепнув: «Прости».
Но чудо! Я в ответ не слышу: «Эй, отпусти».

А люди, что страдали в прошлом от войн и смут –
на подоконнике в той книге… Нас не поймут?
Они рекой своих трагедий в груди теснят
давно созревшее желанье: одежду снять.

 

А тот вопрос: как выживали, как дали жизнь…
нас как и тех подстерегает и сторожит.
И даже люди, коих видим мы каждый день,
Предупреждают… проникая, нить не задень.

 

Подвешенный на тонкой нитке хрустальный, шар
сверкает в том же лунном свете, я не дыша,
едва касаясь, опускаюсь вдоль плеч на грудь.
И понимаю, как прекрасна бывает грусть.

 

Мы разложили всё по полкам, чтоб позабыть?
От страха или же от ласок нас так знобит.
Мы разложили всё по полкам, чтоб не учесть,
хотя и знаем, чтобы выжить… спеши прочесть.

 

Познать, как жили, чем грешили и в чем их рок
дана возможность, но не ясен её урок.
И даже сдав один экзамен, и может два,
мы не приблизимся к спасенью… едва-едва.

 

Не шахматы, а наши руки средь этих мук
оберегают, согревают. В чём сила рук
сейчас таких нежданно нежных и нужных? Б-г
сплетает завитки и нитки в один клубок.

 

Клубок? Сейчас хрустальный шарик, едва дрожа
он отражает, чуть качаясь и чуть кружа
на нитке тонкой, уходящей во тьму от нас.
Но я нисколько не стесняюсь, плотней теснясь.

1703

Баллада о лёгкой оторопи

Люфт сосен, облаков раздутых блюз.
Мне говорят… А я её люблю.
И время года непонятно. Переход.
И пена у сапог,  как антрекот,
шкварчит, уже не жаря – холодя.
И ангелы на изготовке бдят.

 

Один уже припас в котомки снег.
Другой скрутил для новой ленты шнек.
Не он ли нам меняет ночь и день?
Я вслух гадаю: «Что за дребедень?»
Ты спросишь и поймаешь первый холопь.
Я не пойму кто нам внушает от...торОпь.

 

Я не пойму, зачем вопрос: «Зачем?»
За снегом будет снег, и в стиле Чень
урок стояния: отпор седым ветрам.
Пестра палитра у снегов, весьма пестра.
Вернусь к началу. Молвил я: «Мне говорят…»

Огни судов вдоль горизонта встали в ряд.

 

Огни судов спешат уйти: обещан шторм.
Зачем вы ангелы? Отнюдь не для проформ.
Вы куролесите, храня нас через страх.
А снег уже летит… Сгорят в кострах
признания и многие слова.
Ветвиться пламя, словно грива льва.

 

И я, в который раз оторопел.
И повторяю. Что? Мне ангел спел
на ушко, заглушая ветра вой.
А ветер тешится с седеющей травой.

 

Не слушаю всё то, что говорят.
Смотрю любя… А ангелы парят.

          Было жарко. А в душе хрустел мороз еще
                                                   Александр Новиков

1704

Цепляясь за мелькание теней

Мне кажется, я в этом мире был однажды.
Я однозначно рисовал его. Давно
я был героем снов. Я был отважным
не принцем… Просто тем, кому дано
идти, да-да не мчать, идти вдоль улиц.
Любить и видеть в зеркалах мельканье дней.
В тени ли старых лип, в мерцаньи углей,
цепляясь шагом за мелькание теней.

 

А Мир играл со мной, свои меняя лица.
Порой пугая, но по-своему любя,
всё мне шептал, что счастье не пылится,
то шквальным ветром, то дождями голубя.
Луна и солнце, пробуравившись сквозь сумрак,
Внушали:  антураж миров – игра и трюк.
Мне речь моя казалась нецензурной.
Я в клочья изодрал штанины брюк.

 

Я города звал нежно, так же, как и женщин.
Я верил в то, что я познал законы чувств.
Я обещал и сам бывал порой обещан.
Не потому ли я из мира в мир как ветер мчу.
Но я не ветер, я не принц, я не оторва.
Я не пытаюсь опровергнуть миф и ложь.
В моей руке очередной билет. И право – здорово,
что мне не жалко измочалить новый клёш.

                   Картонная луна сквозь иллюзорный сумрак.
                   Покатость мостовой. Нездешнесть фонарей.
                   …
                   Исаакиевский срез Андреевского спуска
                   Майами и Арбат…
                                Олег Максименко

 

                    Не помню дней и улиц имена,
                   но купола сквозь океан сияют златом.
                   Я по Крещатику опять иду к Арбату,
                   и тополя роняют семена.
                                       Из моего старого стихотворения
                                       «Киевские осколки»

1705

Фокусное...

Какой-то сантиметр, меняет всё вокруг,
и сыплются предметы на стол из ловких рук.
Что скажешь, Боже правый. Прищурься, как и я.
Шар в лузе. Крики браво. Щелчок. Удар кия.

 

Ты дал нам дальнозоркость сильней от года в год,
Ах Боже милосердный, дай средство от невзгод.
Дай просто пониманье не жизни – ерунды.
Всё к вечеру в тумане: и смех, и страх беды.

 

Просил я дальновидность, а получил очки
на кончик носа. Винный… цепляюсь на крючки.
Попался – не попался. Аллюзия чиста,
как ночи. Дай мне обувь, желание и стать.

 

Дай стать вновь длинноруким и длинноногим. Пусть
покажется мне трюком увиденная грусть.
А чтобы слышать мудрость очков не надо мне.
Снега ложатся пудрой на лысины камней.

 

И тот, кто в жизни понял в чём истинный урок –
тому и дальнозоркость не даст не видеть строк.
Твой взгляд лукавый ищет поверх очков ответ.
Над полем ветер свищет,  ломают ветви, ветр…

 

Какой-то сантиметр до резкости во всём.
Летят по небу листья и каждый новосёл
в открывшемся пространстве, затихшего «скорей»,
как я – вне поля зрения. Залётный воробей.

 

Скажи, в чём фокус, птаха. Он прыгает. Клюёт.
Кий… шар за шаром в лузу. Он с лёту бьёт, так бьёт.
Дуплетом лето-осень. Дуплет: зима-весна.
С оптическою осью концепция ясна.

 

Лукавый некто смотрит, поверх очков смеясь.
В руках дрожит листочек, слова на нём, ветвясь,
поведают о ветре, о вере, о борьбе.
А фокус не в диоптриях… Быть может, в воробье?

 

Какой-то сантиметр. Всегда не достаёт
до ясности. Пусть ветер, резвясь, деревья гнёт.
Дождь поливает окна. Не в фокусе наш двор.
Клюю вновь многоточья. Предвижу разговор.

          Сильный и бессильный, винный и безвинный...
                                               Александр Городницкий

1706

Баллада о парящих парусах

Два паруса, как два больших баклана,
летели над поверхностью воды.
Не ведая про славу Магеллана.
Не думая, что на пути хамсин и льды.
Они парили в розовом муаре
планету покидающего дня.
Дул лёгкий бриз, и в нём звучала ария,
между собой всё сущее родня.

 

Два паруса едва заметных глазу
на фоне слившейся с лазурью бирюзы.
И малоуловимое нам сразу
размылось из-за брызнувшей слезы.
Тот бриз тому причиной? Может ария?
А, может, улетающие прочь
те паруса? Их время не состарило.
Им вслед летели брызги. Не пророчь.

 

Откуда и куда они скользили?
От Бога к Богу? От Любви к Мечте?
По ветру? …и в том не было бессилия.
Вибрировали мачты в темноте.
Да, розовое стало тёмно-синим,
а после чёрным. После – золотым.
Скрипели мачты на ветру: «Нет, мы не сгинем!» –
без брудершафта с ним переходя «на ты».

 

Журчание скользило робко следом,
как отголосок. Отражение – не тень.
Откуда? Потому что тонким пледом
их накрывал вновь зарожающийся день.
Но что им ночь и что им утро? Смена красок,
подвластная невидимой руке.
Вы ждёте плясок на воде? Штормов? Развязок?
Ещё мазок? Всего лишь небо в парике.

                                   .... Оле Силаевой

1707

Элегия об объятиях

Вот комната. В той комнате сидят 
влюблённые в объятиях полумрака.
Как отблески слова: «не нужно», «враки».
Источник света спрятан в своде арки.
Ещё под аркой вы отыщите котят,
укрывшихся от непогоды. Бдят
котята, как и ангелы и видят
желания, что чище, чем либидо.

 

Как их зовут? предположу: «она» и «я» –
местоимения с претензией на лица,
которым не хотелось веселиться,
как, впрочем, и грустить: частица «тся» –
предвестница – сперва прикосновенья,
а после взгляда сквозь: струясь, звеня,
он побуждает воздух извинять.

 

За что? За робость, за печалей сонм,
за новоселье ожидания прощанья,
за перегруженность ненужными вещами:
вещам не нужно не прощать, не обещать
они умеют, например, лежать… «Авессом*!»
Послышалось? Так что… там под навесом?
Там кто-то ждёт. Войти ли – не войти.
Темно от девяти до девяти.

 

Не понимая смыслов цифры девять
они не ждут от проведения наград
они, скорее он, того, что рад
бояться, а она – что ей наряд
уже не нужен. Что им нужно… делать?
Наверное, любить без лишних слов,
поскольку остальное всё – добро и зло,
и важно не забыть про остальное,
что можно временно оставить за стеною.

* awesome (англ.) – внушающее страх, приводящее в трепет, потрясающее

1708

Этюд о недосказанной постепенности

Город возникает, как пятно
постепенно обретающее цвет.
Споры окон покрывают неба дно,
пена сдуется и смоется в конце.
И окажется начало всех начал
серединой ночи или дня,
оком, оставляющим причал.
Взгляд на город бросит… В кирпичах
углядит концепцию и стиль,
подмигнёт, и сменится, и вновь,
шепот тихий: «Сможешь, отпусти…» –
затеряется среди обертонов.
Станут пятна профилем, затем
в геометрию добавятся штрихи.
И возникнут признаки затей,
арабески, музыка, стихи.

 

Как дождинки, крапинки людей
те затеи – зернышки склевав
и немного от оттенков обалдев,
ощутивших… Город пахлава.
Сладкий мёд. С горчинкою орех.
На кирпичик положив ещё один
голос шепчет: «Этот мир не без огрех».
Ему губы вторят вслед: «Не уходи».
Ну а город чётче и живей
в брызгах пешеходов, голубей.
Кружево ветвей всё кружевей.
Арабески улиц… «Всё – тебе».

 

«Это ты сказала?» «Видимо, не я.
Меня нет ещё или уже».
Город, нам трамваями звеня,
застывает сном на вираже.

                   ... Навеяно живописью
                  Михаила Педченко (1949 – 2019)

1709

О близком и далёком

Слоны и жирафы живут в этом мире.
Им хочется малого: чтобы любили.
И в радость им станет и солнце саванны,
и джунгли у Ганга, и женские станы
похожие чаще на длинные тени,
что чётче рисуют души запустенье.
И мерно качаются шеи и уши.
И хочется видеть. И хочется слушать.
И люди хотят, чтобы самую малость
над миром их небо красиво смеркалось,
и утро вставало туманно и плавно,
и плаванье было слегка Магелланово.
Вы спросите: Как это? Нету ответа.
Под парусом? Или слегка кругосветно?
Скорее в стремлении новых открытий.
Прошу не сердитесь и снова простите.
Я снова ищу на слиянии улиц
больших городов, то, что можно лишь Гуглить.
Я жду, что навстречу слоны и жирафы,
качаясь, появятся в шляпах и в шарфах.
И, может быть, женщина стройная с ними
появится. Слон шляпу хоботом снимет,
подарит мне снова замерзшему мачо.
А женщина молвит: «Смешной – какой мальчик!» –
и сдёрнет с жирафа ближайшего шарфик.
Тот голову склонит в желанье потрафить.
Но вот окончанья истории нету…
Гуляют слоны и жирафы по свету.
И ангелы в небе играют на дудках.
И спят постовые в заснеженных будках.

1710

Баллада о метаниях

Синяя вьюга. Белая вьюга.
Бисер, вплетаемый в ночь.
Линии  Лики. Слепки испуга.
Только бояться невмочь.
Хочется слушать и хочется верить.
Не вопреки. Не на зло.
Синие звери. Белые звери.
Сколько их к нам принесло.

 

Ветры уложат к окошкам сугробы
Свет фонарей оживит.
Шёпот на кухне: «Ты всё же попробуй…»
Шарфик из бисера свит.
Что-то сочится меж нитей и линий.
Что-то так нужное нам:
белый дурман и немножечко синий,
вторя несбывшимся снам.

 

Это так просто однажды исполнить
всё, что не сбылось вчера.
Белые волны. Синие волны.
Спят до утра кучера.
А на рассвете помчатся кибитки.
Кто-то решит, что не снясь.
Будет нам грусти и счастья в избытке.
Снег: сине-белая вязь.

 

Ветры с окраин далёких галактик:
белый и синий слились.
Синие сумерки. Белый халатик.
Шёпот на кухне: «Не злись!»
Кофе с мороженым. Пара изюмин.
Кухонный инь или ян.
Ночь – сине-белое благоразумие
мира скрывает изъян.

                 ...Вдохновлено картиной Оли Силаевой

1711

Баллада о напускной беспечности

Город. Над городом небо. В небе не видно ни зги.
Крошки разбросаны хлеба. Звёздной полно мелюзги.
Что говорить о парсеках, если вблизи не видать
Ни… в парке старой беседки, ни меж домов провода.
Только наощупь сквозь мысли. К чувствам. К желаньям. К словам.
Город как будто умылся. В салочки по головам
ветер – не ветер. Порывы. Нечто легло на ладонь.
Мы от реалий в отрыве. Не оставляем следов.
Может, поэтому трудно встретится ночью. Молчи.
Грусть не рассыпана грудами листьев, сугробов. Журчит
лёгкая, светлая оторопь. Город. Рассеянность. Путь.
Рифма вонзается штопором. Что ж… и без звёзд как-нибудь.
Собственно просто прогулка. Поиски слова – сюрприз.
Шаг отражается гулко от темноты как на бис.
Звёзды, пробившись сквозь вечность, всё же зажгутся. К утру
я, не скрывая беспечность, слово одно не сотру.

1712

Баллада об охране Горизонта

Бредя по краю, мы считаем, что охраняем Горизонт.
Шаг ускоряя, причитая, мы ищем призрачный резон.
Но мы находим лишь ресорты под вывесками «Paradise».
Мы асы в написаньи кода и в этом спорте – без прикрас…

 

А горизонт неугомонный манить романтиков спешит.
И, слыша за спиной «Common gays», мы чудом сдерживаем «sheet».
Но не к лицу таким ругаться, таким как мы. «Азохен вэй».
У горизонта не смеркается, а тем кто прав – ещё правей.

 

А волны смазывают мерно следы прошедших здесь до нас.
И мысль, что счастье эфемерно предвосхищает декаданс.
И тря глаза почти до рези, сворачивая парашют,
мы разглядеть желаем Фрези, и шепчет каждый: «Я спешу».

1713

Баллада о незамечаемой полночи

Где-то на окраине Галактики,
выглядящей, как конец квартала,
может просто ради профилактики
полночь почему-то не настала.
Ждут её коты, поэты, воры,
ждут её бродяга и пропойца.
И влюблённые, потупившие взоры.
Но все видят радужные кольца.
То ли в памяти возникла «Ночь» Ван Гога,
то ли стёкла запотели в звездолёте.
Те кто Верят – вспоминают Б-га,
а другие шепчут: «Мы – в пролёте!»
Но без грусти, страха и печали.
На себя ли, на удачу вновь надеясь,
эти кольца с картами сличая,
всё же не кричат в пространство: «Здесь я!»
А дома стоят как космодромы
на окраинах изведанных галактик.
И гроза висит, но нету грома,
и не думает никто, что нет контакта.
От себя рычаг вперёд по полной,
и прыжок, кто верит в послезавтра,
полночь проскочив, лишь Той ведомый,
что однажды приготовит завтрак.

1714

Баллада о раздувании пламени

От неведомого до неведомого
пролегает тернистый путь.
Он пугает любовью, бедами.
Шепчет «помни». Потом – «забудь».
Мысли, чувства, надежды путает.
Намекает, сбивая с ног.
Но при этом, вдали сверкая,
поздравляет, как будто смог
ты найти, то, что было скрыто
от его вездесущих глаз.
«Говорите, прошу, говорите».
Тени снова пустились в пляс.
Вслед за ними на море волны
попытались достать звезду.
Всё как раньше, навзрыд и по полной.
Просто. Так же, как пламя раздуть.

1715

Баллада о вето

Незаданный вопрос не требует ответа.
Зачем я ухожу. Зачем она молчит.
Я сам себе жираф. Накладываю вето
и с высоты смотрю, как парус в небе мчит.
Не в море, не в вводе, а в синем-синем небе.
Не чайка, не баклан, не старое письмо.
Да – вето наложил. Да приказал – не требуй
Я только не просил стянуть наш Мир тесьмой.
Я сам, как чистый лист. Меня не черти носят.
Манят не острова. Зовут не голоса.
И что-то, видно, есть в незаданном вопросе.
Горящая в ночи вдоль моря полоса.

1716

Баллада о смысле...

Иногда необходимо отойти на шаг
и, на время затаившись, даже не дышать.
Я сейчас предвосхищаю просто длинный вдох.
В это время… шанс услышать, как проходит Б-г
в небе синем и морозном полном звёзд и мглы.
Ты не жалуйся, Он знает, что мы не смогли.
Ты подумай, не желая, не прося… Не жди.
Потому, что нету смысла, в том, в чём нет нужды.

 

Всё чему позволят сбыться, выйдет точно в срок.
Свет средь строк моих струится: словно подстерёг.
Очень многое на свете хочется постичь.
И пускай прохожий, глядя, в спину скажет: «Дичь!»
И пускай на свете нету счастья и чудес.
Отойди на шаг, прищурься, и… Раз влез, так влез.

1717

Автору будет приятно "услышать" Ваше мнение:

© 1997 - 2020 by Mikhail Mazel

​В Соцсетях: 

  • Facebook Social Icon
  • Vkontakte Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon