Время покажет?..
 

arrow&v

Дорогие Друзья! Перед вами мой 17-й хронологический сборник стихотворений.

Также внизу странички вы можете оставить отклик, воспользовавшись формой обратной связи.

Бабочки

Все стихотворения подборки

Уставший немой

Мир состоит из молекул.
В каждой молекуле – ты.
Мир был бездомный калека,
крик из разбитой плиты.
Мир был сплошным ожиданием,
зданием боли в ночи,
именем, плачем незнания,
знанием, …ани ем… Чьим?

 

Звёзды в бездонной глазнице 
птицы летящей на юг.
Бархатом кожи лоснится 
ночь. Что-то шепчет нам Юнг. 
Странно. Впервые я слышу,
как зарождается взгляд.
Кто сейчас шепчет: «Малыш, мой»? 
Б-г из узора Плеяд?

 

Не говори про забвение.
Знаю, что зябко на дне.
В мире, где нет дуновения,
в мире, где каждый бедней 
нас, потерявших надежду.
Мы (без лекарств) богачи.
Боги даруют одежды 
знания. Слышится: «Чьи?»

 

«Чьи мы?» – чирикает птица,
ближе спускается к нам.
В чёрных глазницах – не спицы
Крутятся… всполохи сна.
Я протяну тебе руку,
я попрошу: «Подними».
Мир – это детский конструктор,
фильм, что устал быть немым.

                 Я не то, что со мной случилось, 
                 я — то, чем я решил стать.
                                                   Карл Юнг

                 Ночь разрывает звенья 
                 страхов рождающих ложь 
                                                   Анна Щербак

1638

В клеточке…

Проступает очень медленно образ девушки в ночи.
Опадает, словно плед с неё, с веток стрёкот саранчи.
И непринятым решением я секу себе лицо.
И большое насекомое сыплет звёздною пыльцой.

 

Жизнь моя дорога в клеточку, серебристая тесьма.
Эту девушку с браслеточкой не посмею я стеснять.
И браслетка в виде змейки уползает от меня.
И смеётся: «Ну, посмей ка!» Я – не смею отменять.

 

И, глаза прикрыв ладонями, я считаю до пяти.
И как в прошлый раз бездонные открываются пути.
И от клеточки до клеточки в миг длинной ложится век
Но жужжанием на веточке страх мой трепет опроверг.

 

И, глаза прикрыв ладонями, вновь считаю я до ста.
И молочники бидонами в реку утро льют с моста.
И стоит она продрогшая у окна. Стоит и ждёт.
И летит пыльца порошею. И тесьма больнее жжёт.

                 И растворяюсь во тьме.
                 Страхом себя я лечу
                                          Анна Щербак

1639

Полёт без ветра

Она здесь больше не живёт. Давно уехала. Упрямо
проходит он из ночи в ночь, – где окна изменили цвет.
А ночь всё так же узнаёт периметр оконной рамы,
и водосточная вода журчит, сбиваясь на фальцет.

 

И невозможным «иногда» сменившим гулкое «однажды»,
касается его щеки надежды тёплая рука.
И молча гонят ямщики почтовых листьев экипажи.
И странно, что в такой момент не чудится ни ветерка.

 

И он не то что бы упрям и в целом даже не отчаян,
но постоянство проросло в его воздушные шаги.
И постоянная луна размер меняя источает
не звук, не цвет и не совет… Коль бережешь, то береги.

1640

Туше

Хожу по кругу словно блик по циферблату:
наивный и упрямый гастролёр.
И боль душевная лишь малая расплата
за эту мной угаданную роль.
Стучу слегка по водосточным трубам,
сигналы шлю, сам не пойму кому.
И не кажусь ни глупым я, ни грубым.
Наушники на шее – не хомут.

 

Я слушаю не музыку. Пространство.
Оно молчит, а музыка в душе
опять зовёт в иных вселенных странствовать.
Я странен? Что в наушниках? Туше.
Не я один по трубам бью спонтанно.
Не я один ищу. Наверняка.
Как чёрная и белая сметаны
смешаются пространства и века.

 

Мы в этой смеси две случайных точки.
Не стоит нам сейчас про Ян и Инь.
Мы знаем – время точит коготочки.
И вторят трубы тихим долгим "дзы-ы-ынь".
Мир откликается. Вокруг свежо и пусто.
Прямою улицею захожу на круг.
Блик на лице. Печаль? В сметане сгусток.
Как разорвать? Стучу. Откликнись, друг!

1641

Не глядя на птиц

Беглый взгляд. Она уже дохнула.
Взмах крылом и нет её уже.
Не секрет – всех нас пугает улово,
но лихачим мы на вираже.
И не то, что позабыта осторожность.
Безрасудтства нет. Ну да – спешим.
Дрожь воды передаётся дрожью
пальцев. Если любишь – напиши.

 

Некуда? Пиши для птиц, летящих
над тобою, может быть, они
растрезвонят строки. Где-то в чаще
взглядом волка вспыхнут вдруг огни.
Треснет ветка. Скрипнет и затихнет
чей-то осторожный лёгкий шаг.
Что до птиц, что до движений ихних –
отзывается, смущается душа.

 

Стыдно ей, что доверяет страхи,
боль и потаённую любовь
птицам, что невольно станут стряхивать
их над миром, и встревожится любой
странник или зверь глядящий следом...
Волк – не волк, какой-то странный зверь.
Жду, пишу, надеюсь и не ведаю,
открываешь ты, на птиц не глядя, дверь.

1642

Тетраптих об Алконосте. I Серая доминанта

Это всё не для меня? Ну и что же. Ну и что же…
Мне хватает доминант. И хватает суеты.
По течению реки проплываю не итожа.
Мысли словно водомерки и несносные вьюрки.

 

Не смотрю на берега и на воду – не особо.
Мне не страшен полный штиль. Я гребу себе веслом.
И мерещится опять мне прозрачная особа.
Я щиплю себя за мочку, что б в конец не развезло.

 

А она на берегу, став до одури реальной,
смотрит долго, но не в след или даже, но не в… мой.
И не хочется совсем думать о материальном.
И плыву себе я дальше. Издали – совсем немой.

 

Я бы что-то прокричал, но, весло сжимая крепче,
строю мысленно причал там, куда идёт она.
На груди ее кулон: коготь или просто перчик.
Плохо видно. Вечереет. Правят бал полутона.

 

Полный штиль. Весло в руках. Не гребу. Река уносит.
Не смотрю назад опять. Сильный или глупый?.. Зря.
Эти серые глаза. Осень скажет, а не спросит.
Эти серые глаза. Подожди, прошу, Заря.

1643

Тетраптих об Алконосте. II Свободное ускорение

Её вселенная похожа на мою. 
Вот только – это разные вселенные.
Печально. Я о чуде не молю, 
и море мне отнюдь не по колено.
И, глядя в небо, улыбаюсь всякий раз
поскольку вижу точки совпадения.
Мир он прекрасен без… Прекрасен – без прикрас:
желаньями и… ускорением падения.

 

Мы с нею знаем правила игры. 
Не соглашаемся, но всё-таки не спорим.
И спать ложимся, двери не прикрыв,
чтоб по ночам к нам заходило море.
А вместе с морем иногда и лунный свет,
ласкающий присомкнутые веки.
Спокойно море. Алконост поёт в листве.
И наша грусть не требует проверки.

 

Знать друг о друге… Кара или дар?
Искать не спрашивая – означает верить.
Я верю в то, что горная гряда,
разъединяющая по ночам за дверью
в мерцанье звёзд – одна. На всех? …на нас.
Одна и… раз в сто лет – преодолима.
Поёт… Поёт как будто извиняясь,
за штиль и эту лунную долину.

1644

Тетраптих об Алконосте. III Зимний полушёпот

Полушепот воды. Кто-то ходит, а кто – мне неведомо.
Я хочу полюбить. Я забыл, как поёт алконост.
Ощущенье, что боль и надежды цветами переданы
не обманут. А всё остальное – на вязах нарост.

 

Не кричит тишина и не воет пугающе волком.
Это мёд, что стекает ночами со звёзд на песок.
И, похоже, опять, кто-то ночью ладью протащил мимо волоком.
Ну а кто-то бежал рядом лёгкой походкой с носка на носок.

 

Что такое любовь? Для начала запрет на желанья.
Ни крупинки «хочу», ни слезинки… ни капли дождя.
По ночам они песни поют и роса на полянах
выпадает, врачуя идущих, шаги упредя.

 

Не ищи среди веток скрещённых корону. Не стоит.
Лучше слушай и море подскажет. Гляди сквозь росу.
Кто-то ходит вздыхая. Не верь в шёпот ночи: «Пустое».
Алконост улетел, значит, шторм (зимний шторм) на носу.

1645

Тетраптих об Алконосте. IV Неоспоримое

Райская птица не может к себе подпустить,
даже когда ей захочется вдруг и помимо.
Райская птица поёт. Дева шепчет: «Прости».
Птицы поют и лишь пение неоспоримо.

 

Крик превращается в мёд. Мёд в слезу и росу.
Время сжимается в яблоко. Хочешь -  отведай.
Хочешь – беги, ну а хочешь на небе рисуй.
солнце с луной, что плывут от беды до победы.

 

Спелые яблоки падают плавно в траву,
в каплях росы превращаясь в планеты и звёзды.
Райские птицы тебе никогда не соврут,
только понять не дадут: ранний час или поздно.

1646

Третья сторона луны

Камыш за её плечами 
колышется очень медленно, 
и волны идут кругами, 
а кровь по каналам вен.
Столкнутся однажды печали, 
погонят как ряску томление
и бабочки – снов оригами
слетятся на окна таверн.

 

Там путники молятся Б-гу,
пируют и жаждут удачи.
Там свечи дрожат и танцуют
от ночи и до утра
на стенах тени пологие – 
холмы, где на склонах плачут
чудовища, и гарцуют…
И нету ни встреч, ни утрат.

 

Она говорит слово «космос»,
и радостно вторю я: «Знаю!»
Но бездна стучится всё громче
волной о прибрежный песок.
Свет лунный вплетается в косы,
как в реки. Заколка резная,
как лодка и в лодке той кормчий.
Он пьёт лунный свет, словно сок.

 

Я вижу следы водомерок 
они – слёзы щедрые Б-га: 
три крошечные дождинки 
(дождей, что забыли о нас).
Но рук её тоненьких вера
удержит в стремнине пирогу.
Секундная стрелочка дзинькает.
Ничто не исчезнет, не снясь.

 

Мне кажется ей сейчас холодно.
Мне хочется взять её на руки.
Но разве смогу обогреть я,
когда сам замёрз и дрожу.
Чья реплика: «зелено – молодо»
меж нами колышется трюком?
Она – сторона луны… третья.
Я именно ей дорожу.

 

Камыш за плечами колышется,
а хрупкость и бледность обманчивы
как ямочки детской улыбки
и серые искорки глаз.
Откуда уверенность в мышцах?
Планеты в реке, словно мячики,
и лилии белые зыбкие
меж ними пускаются в пляс.

 

Не стоит считать её ангелом.
Не стоит – колдуньей и феей.
И ведать совсем я не ведаю
о том кто хранит мой покой.
Любовь не слетит бумерангом,
подарком или трофеем.
Любовь не вернётся победою.
Камыш, шелохнись, успокой

 

Так кто же тут мудрый и сильный?
Смешно задаваться вопросом.
Смешно ждать ответы и слушать
плеск тихий. Смешно? Я – смеюсь.
Дождинки глаза оросили.
Ветра растрепали нам волосы.
Нам зябко, но нет тебя лучше,
моя всемогущая грусть.

               Тише, это мои следы.
               Я несу тебя на руках
                         Виталий Калашников

                                                   ... А.

1647

Обычное явление Роспись по фарфору

Светофор переключился – я пошёл.
Что такого – так сработало реле.
Алгоритм продуман хорошо.
Стоит ли о решке, об орле...

 

Словно камень в старой сказке переход.
Что поймёшь? Что потеряешь? Что найдешь?
Ты в сомненьях? Ты спокоен? Чем-то горд?
То не страхи – просто улицы галдёж.

 

Сколько раз прокладывая путь, 
выбираем – прямо или вбок.
Не пытаясь истину копнуть
и сказать, что светофором правит... Блок

 

закончился, блок начался. Опять
шанс дарует людям светофор.
Переходы не бывают вспять.
Этот миг – тобой расписанный фарфор.

1648

Накануне. Приближение

Я получил два знака. Друг с другом знаки спорят. 
Те знаки в поле злаки. Дрожат. Ищу опору.
Земля. Куда же твёрже. Осталось небо тронуть.
Хотя, его колышут взметнувшиеся кроны.

 

Выходит, нету тверди и я один решаю?
И кто промеж колосьев меня опять стращает?
Знакомый взгляд. До боли. Привет из зазеркалья.
Я чищу зубы. Бреюсь. От поля отвлекаюсь.

 

Тем временем и злаки согласно срокам сжали.
Мне принимать решенье. Им сделаться коржами.
Зачем мне фифти-фифти. Спасибо за попытку.
Взгляд дразнит без колосьев: знакомый, хитрый, прыткий.

 

Я право на ошибку использую по-полной.
Лошадка. На лошадке роскошная попона.
Ездок. Как в фильме скачет. Не верить? Чем он движим?
Он скачет к небу? Смело?.. Сомнения стали ближе.

          … а морда такая хитрая-хитрая
                                          дружеское мнение 

1649

Блюз неразведённых мостов

Я мечтаю, чтоб мы жили в Питере.
Я хотел, чтоб развели мосты.
Словно свет мой взгляд застрял под свитером.
Не пугайся – мои помыслы чисты.
Да они мужские очень даже
и мальчишески наивные. Всё так.
И гляжу я с мыслью: «Ну, когда же?» –
на напомнивший о времени пятак.

 

«Ну пока. Ты снова опоздаешь
на последний поезд»… Опоздал.
Завтра: «Как ты?» «Поездаю» «Поездаешь?!»
Я шучу. Мне просто нравится езда.
Лучше, чем бродить по кругу ночью.
Правда, через город я люблю.
«Снова не пойму чего ты хочешь?»
«Сам не знаю. Слушать… грустный блюз».

 

Вот же… Обманул. Да что там – струсил.
Знаю. Стопроцентно и давно.
«Кто то плачет?» «Девочка в Тарусе».
«Угадал?» «Что угадал? Нам не дано…»
«Ты бывал в Тарусе?» «И не думал.
Вот о Питере…  А плачет – сумасброд».
Блюз? То в трубы от асфальта к крышам дунул,
то по окнам застучал в разброд.

 

Пью в одном неразведённый виски.
Рюмочку. Смотрю на рыжий мир.
Блюз играет тихо, но с изыском.
Звуки тают. С ними иже мы.
«Ты мне что-то говорил о Питере?
Там дожди». «Я в курсе. Да, дожди».
Листья-ноты дирижёр смахнул с пюпитра.
Эхо снова врёт мне: «Подожди».

1650

Ничей (Моленье о ручье)

Пока писалось объяснение в любви –
она прошла: обычное явление.
Я не шептал: «Остановись м…» Оленья
тропа ведёт к ручью,
и речь ни чья
течёт, уже опять журча без смысла,
хотя смысл есть:
«Всегда нести любовь».
Любовь не приходила, но не смылся
задуманный заранье голубой
оттенок неба, отражённый звуком
ручья.
    …Тот звук не реквием никак.
Да опоздал, не угадал, научен.
Какой научен — ненаучен.
Это – так.
Но строки родились, пускай рождались 
не вовремя, не к месту, не успев.
И всё же я осмелюсь без подтекста
продолжить,
подхватив ручья запев.
А он подхватит мой.
Ну, да – порука.
Не круговая и не по прямой.
Свободны мысли, и свободны руки,
и чувства… не свободны.
Роешь? Рой!
Иное русло для иного… Мудрствуя?
Лесной ручей своё – проложит сам.
Ему не надо видимых сочувствий.
Ему не надо ничего кромсать.
А я кромсаю:
          слово, звуки, строчки.
Все сроки кончились. Их не было.
Ручей,
     как символ. Грусти?
Разве грусть сверкает?
…Прекрасный, независимый, ничей.
Любой из нас однажды вытекает
и ищет,
      ищет точку.
Не мешай!
…Не панегирик и не реквием.
Листочек.
               Лукавит предосенняя душа.

1651

Баллада о падающих иглах или Под дымчатым нарядом

Могут ли два дыма слиться,
осознать откуда в них
столько боли и гордыни,
столько одиноких лиц?
Могут ли дымы, растаяв,
опуститься, как туман?
Может ли печаль простая
Космос подарить умам?

 

Горше мёда, слаще дыни,
веселее танца дев
солнце куролесит в дыме,
дымчатый наряд надев.
И мерещится желанной
в этой тонкости одна.
Спрячьте жала пчёлы, лани
выпейте печаль до дна
из ручья ненужных истин,
лишних слов, тревожных снов.
Мы не странники – туристы.

 

Там за дымом лес соснов.
Там за соснами янтарен
солнца падающий шар.
Там дождавшись нужной тары
расслабляется душа
и к другой душе стремится
сквозь туман и тот же дым.

 

Солнцу в море не умыться.
Мы умылись и следим
за сниженьем и сближеньем.
Мы гадаем, нет – мы ждём.
Нас не жалят пчелы, жженье
от того лишь, что идём
через ткань ту, словно иглы.
Иглы сосен, иглы чувств…

 

А дымы играют в игры.
Хватит. В игры не хочу.

 

В стоге сена, в ткани, в дюнах
ветер смешивает нас.
Вечно грустных, вечно юных,
вечно ждущих отстранясь
от внушаемых, тревожных,
спрятанных в дымах основ…
Если хочется, то можно.

 

Нужно…
        В дыме хватит снов.

 

        В бездне хватит снов.
        Там – хватает снов.
        Небу хватит снов
        Космосу хватает снов.

1652

Баллада о паутинках или сентябреавгуст

Нам не хватает паутинок
напоминающих о бренном.
В ненарисованных картинках
они пульсирую как вены.
Как вены осени и лета
так страстно жаждавших соитья.
Давно заказаны билеты.
Да, – стук на стыках состоится.
И состоится расставанье.
Прощай родной сентябреавгуст.
Хотя грустить нет основанья.
Сверкает солнышками влага
на тонких ниточках дрожащих…
Дрожит и тянется дорога
Лучи, теперь уже не жалящие
соединяют тех, кто дорог
друг-другу. Мы… попали в сети
как любопытные стрекозы,
но вырвались в Октябрь. Светит
луч через радостные слёзы.

1653

Баллада о заколке

Мне нравятся Ваши большие очки
и чёрные брови,
тень белой пушинки у вашей щеки
и зов вашей крови.
И пусть я напуган звучанием строк
и взглядом чуть жгущим,
я быть не хочу к нашей Вечности строг,
но Вечность всё гуще.
Всё гуще, все горше и спутанней как…
Как волосы в мае.
Стекают они как с созвездий река.
Что я понимаю?
Что я понимаю в журчании слов
бездонных, как космос.
Заколка торчит, словно в лодке весло,
что врежется в космы.
В бурлящие космы словесной воды
почти усмирённой.
Мы в шаге от счастья, от чьей-то беды,
от корня, от кроны.
А дерево стойко стоит на ветру,
согнётся и встанет.
Смотрю я на Вас и глаза тру и тру
и жду, что настанет
зима или осень неважно… пора
цветения звука.
И в мире останутся полночь и бра,
любовь и разлука.

                                         Ю. Ш.

1654

Баллада о ряске или А был ли м...

Мальчик был, он просто потерялся.
Просто потерялся: бродит, ищет.
Ищет ключик, скрывшийся под ряской.
Ищет для стихов резон и пищу.

 

Раньше мир слагался из кварталов.
из дворов, деревьев и качелей.
Но пора иных широт настала.
Бродит мальчик. В правду ли ничей ли?

 

Мальчик ищет девочку и слово,
на вопросы вторит, что находит.
Люди восклицают: "Повезло Вам!"
Эхо вторит всем в двоичном коде.

 

Из смартфонов, компов, ноутбуков
чувства разливаются в эфире.
Голубок летит к своей голубке,
а Борей на ланч летит к Зефиру.

 

Мальчик знает: мир не совершенен,
мир жесток, порою зол и страшен.
Не с ключом, с наушником на шее
ищет девочку… А девочки все – старше

 

Молодые – старше и серьёзней.
Он смеётся, веря в парадоксы.
И берёзы, пестрые как грёзы,
машут вслед серёжками и косами.

 

Он конечно взрослый (там, где нужно).
На работе, с теми, кто не в теме…
А когда подходит время ужина
шепчет он: «По моему хотению…»

 

                  * * *

 

«Был ли м?..» Как думаете вы?
Был и есть. Закон ли? Исключение?
Город. Вечер. Пенье тетивы.
Где влечение, где жизнь, где развлечение.

 

                  * * *

 

Мальчик хочет, чтобы его нашли
разглядели сквозь усы и бороду.
Он не хулиганит, не шалит.
Бродит неприкаянный по городу.
Пишет в телефоне на ходу,
доверяя свой секрет фейсбуку.
Хау Ар Ю? Хау ду Ю ду?
Нет, не правда, мы не бяки буки.
А была ли девочка? Вопрос
затерялся в свисте, шуме, гаме…
Он не слышит: «Полно, хватит, брось!»
Ищет. Год за годом. Не кругами…

1655

Баллада о закадровом друге

Время снимает кино.
Каждый играет в нём роль.
Кто-то жуёт эскимо.
Кто-то меняет пароль.
Продан последний смартфон.
Гугл – не карты таро.
С крыши спустился грифон.
Веришь? Преданье старо.

 

Только ты верь иль не верь,
срезав кусок со спины.
Кто человек, а кто зверь?
Нет никакой пелены.
Спала, растаяла… Прочь!
Только куда?.. Далеко.
Только в кино не порочь,
что опорочить легко.

 

Медленно машет крылом.
Раны уже не болят.
Листья ли, снег намело.
Пальмы. Дубы. Тополя.
Мир облетев, ты найдёшь
снегом, листвой чуть шурша,
смыслом наполнен галдёж.
Прячется в гаме душа.

 

Мокрым дрожит воробьём.
Разве и это игра?
Где-то тряпьё. Там – бельё.
Вот – простыня. Вот – экран.
Птица исчезла в ночи.
Что за вопрос: «Дом – не дом?»
Трудно? Постой – помолчи.
Лёгкая дрожь – не синдром.

Время покажет тот фильм.
Кто-то узнает себя.
Дуют Борей и Зефир
ветками в окна скребя.
Осень, зима и весна…
Снов не смыкается круг.
Здравствуй, тебя я узнал,
милый закадровый друг.

                              Не забудь, той птице надо
                              много пищи для подъёма.
                              Будь готовым разделить с ней
                              собственную кровь и плоть.

                                    Из моего стихотворения
                                    «В ожидании птицы Нагай»
                                    Из одноимённой книги

1656

Блюз преодоления

Дождь не кончается и видимо не кончится. 
Такого не бывает тем не менее
по окнам бьются веток жёлтых кончики,
шлифуя меж ударами умение
тревожить души, ранить и лелеять
всё то, что раздирает нас на части.
И лишь по памяти видна теперь аллея,
а ведь по ней гуляет часто счастье.

 

Под ручку или в гордом одиночестве.
Навстречу, прочь… Не спросишь, не узнаешь.
А как спросить, когда не знаешь отчества.
А тыкать? Так страдая допоздна ешь
ты экзотическое блюдо редкой кухни,
тобой придуманное чтобы скрасить осень.
Открой окно и жди, и скоро ухнет,
и скажет: «До чего ж ты несерьёзен!»

 

И это – первый повод для улыбки
(как не крути в окно влетевший листик).
Луны челнок сверкающий и хлипкий
вплывает в город, с ним вплывает мистика.
На фоне сырости, промозглости и грусти
вдруг пробиваются сквозь дождь аккорды блюза.
И в каплях листики и блики лун дерутся
и слышится: «Никто из нас не лузер!»

1657

Не сказка о другом

Принц не сделался пеной, и русалочка пеной не стала.
Эта сказка другая – о другом (и не сказка вообще).
Очень нежное море шебуршттся о тёплые скалы.
Очень нежное солнце вносит хаос в порядок вещей.

 

Очень длинные ноги, уходящие в брезжащем свете.
Очень ломкие руки рисовавшие ночью круги.
Звуки моря записаны и звучат на последней кассете.
Перечиненный плеер зимний вечер не сделал другим.

 

Он, которую ночь, убегает пустынною кромкой
мимо камня большого, на котором сидела она.
И звучит море нежно, и стучат его пальцы не громко
по холодной стене. Без кокетства внимает стена.

 

Немота не проклятье, а глупый осадок стесненья.
Нет коварных колдуний, не зелье дарёный коньяк.
Рюмка в месяц. А свет между пальцев рассеян.
Он рассеян и смотрит. И борется с морем каяк.

 

Яркий, хрупкий, сносимый… как он оказался в стихии?
Безрассудство? Случайность? Желание камень оплыть?
Плёнка кончилась. Море шуршит, и удары глухие
сотрясают залитые светом печальным полы.

 

Уважаемый Ганс-Христиан, Вы простите их грешных.
Им и так нелегко (без историй о бренности дней).
Не коньяк… терпкий сок перезрелой черешни.
И узнать не дано что там в небе и что там на дне.

 

Пусть не каждую ночь, море входит в пространства печали,
шелестя именами, но слышится «он» и «она»…
Всё проходит. Одни лишь мечты никогда не мельчают.
Ищут. Бьются о стену молчанья. Всё помнит стена.

1658

Не в альбом

Бьют Пушкина на площади в Москве.
Не глядя бьют, похоже, не узнали.
А что он бродит по ночам, каналья?
Без документов… Мир на волоске
висел не раз и со времён потопа
случалось много всякого. Толпа
пугает, и чревато – со столпа
спускаться… И столпам ломают стопы.

 

Не вовремя сошёл он погулять,
нет, чтобы… не рискуя – всё погуглить,
(что интересно). Мир – похож на улей.
Но вместо пчёл вокруг заметна тля.
Бродить в цилиндре можно не везде.
А с умным видом – завсегда чревато.
Выходит, Пушкин сам и виноватый?
Потопа нет, но есть водораздел.

 

Он есть всегда. Меж завтра и вчера.
Меж хорошо, и плохо, и не знаю.
И какова цена? Цена признания?..
Цена незнания? ...играем в чур-чура.
Заметили не сразу. Ну, исчез!..
Но странно выглядят пустые постаменты.
Семья сниматься… На фоне. Экскременты
птиц есть, а где же Пушкин? Взял и слез.

 

Так в чём сыр-бор? Приснился страшный сон?
(У Бредбери намного всё мрачнее.)
Сентябрь парит над городом вечерним
или другой период… Был резон,
смотреть тот сон?.. Не спрашивайте, право.
А кто-то с ужасом глядит сквозь чувств поток.
И ни один не понял: кто есть кто?
…бьют Пушкина. Кричат «ату» и «браво».

 

Исчезнут книги. Книжные герои
сбегут на Марс и дальше – в никуда.
И НАСА не увидит сквозь года
на красном шаре след любви и горя.
Он думал прогуляться по бульвару.
Но,.. все слова забрав, сквозь степь ушёл.
Так это просто сон? Всё хорошо?
На волоске?.. Опять трубят кифары.

                       Лишь бич свистал, играя...
                                               Н. А. Некрасов

1659

Престранное занятие или Небрежно бережный фокстрот

Вы подарили мне любовь, а я не знаю чем ответить.
Вы мне открыли в небо дверь и мой наполнили бокал.
Играют листья в волейбол. Сентябрь откручивает вентиль.
И я шепчу в сердцах: «Не верь!» – и улыбаюсь абы как.

 

Вы подарили чувство мне, совсем понятья не имя,
что я живу, пишу, ищу и слушаю, как льётся дождь.
Но на войне, как на войне: рука замёрзшая немеет.
Не безобиден мой прищур, буравящийся сквозь галдёж.

 

Вы подарили мне меня и от меня мою свободу.
Вы далии шанс Вас не узнать и потому не позабыть.
Я – тот, который, семеня, шатается по небосводу
границей города и сна. По ходу сорванной резьбы.

 

Я умоляю… никогда на мой призыв не отвечайте.
И будет тёплым новый день, пусть Бабье Лето не Весна.
Дождь не прозрачнее слезы. В нём нету никакой печати.
А эти строки – дребедень, звучащая как новизна.

 

Небрежно бережный фокстрот. Мы друг о друге без понятья.
Маэстро не внушайте мне, что это все обычный сон.
Открытый шкаф. Морковный торт. Любить – престранное занятье.
Но мир не сделался темней и значит – в этом есть резон.

1660

Сны о Венеции...

Торжественно, степенно и печально
спускается на плечи лунный свет.
- Мы раньше с Вами, кажется, встречались?
- И мне так кажется, но думаю, что – нет.

 

А серебро чуть видно и чуть слышно.
Свет робко резонирует в душе.
Он на гондолу спрыгнул зайцем с крыши.
Потом представился как важный атташе.

 

– И всё же однозначно… Я Вас знаю.
– Я мог бы Вам признаться… много в чём.
Свет растекается, под двери заползая.
Но облако закрыло в небе чёлн.

 

– Что с Вами? – Я дрожу. Луна,.. простите.
– Да-да и я сегодня не в себе.
– Настолько тонким быть не может сито,
чтоб свет просеять так… Мой бог, я бел.

 

– Он может всё. – Кто? – Тот, кто был помянут.
Тот, кто схлестнул сейчас тенями нас.
– Простите, если отсветы Вас ранят.
– Да ранят, но сосем не так, как снясь.

 

– Прошу, не исчезайте если можно.
– Боюсь, что эта просьба не ко мне.
Он поклонился (не грабитель, не вельможа)
и свет их обнял… рядом на скамье.

                       Навеяно концертом Антонио
                       Вивальди для двух скрипок

1661

Такое время или Баллада об ожидании Мелисенты

Словно упавший на спину мальчишка
город лежит, замерев, и глядит,
как опускается вниз мелочишка
листьев, минут, настроений с ладьи
плавно дрейфующей. Не потревожат
это сниженье ни робость, ни страх.
Tempus consilium dabet…* День прожит.
День приходящий дрожит на крестах
тонких и ломких антенн. Междувремя
длится не дольше паденья с ресниц
мига. Лист жёлтый в процессе парения
видится искоркой в бездне глазниц.
Небо… Бездонная черная небыль
взгляд наполняет своим торжеством.
Тянется к вечности тоненький стебель.
Некто идёт сюда звёздным мостом.
И настоящий мальчишка вздыхает,
сбившись со счёта и лист тот поймав.
И за пределами снов полыхая
дальних туманностей вьётся кайма.
Знаю, ты ищешь меня Мелисента.
Знаю, что время бездонный сосуд.
Звёзды застынут в полотнах Винсента.
Звёзды сорвутся и даже спасут
Тех, кто в их силу поверит… Слетает
лист в междумиге на волосы к ней.
Город лежит. Незаметно светает.
Жаль, что никто не придержит коней.

Мелисента - героиня фантастической пьесы 
драматурга Дж. Пристли, живущая в прошлом. 
Её возлюбленный живёт в настоящем, 
и только чудо может помочь им встретится 
на звёздном мосту.

* Время покажет (Латынь)

1662

Час мимикрии

Очень трудно научиться не писать
тем, кто всё равно не отвечает.
Труден выбор между пивом, кофе, чаем. 
Трудно против ветра взгляд бросать.
Листья задевают по щекам.
Щелкают щеколды. Щели щерясь
провожают мысль, что чувства – ересь.
Час настал менять окрас шелкам.
Шёлк небесный станет холодней.
Станет ярким шёлк под ним на кронах.
В мире чувств и мыслей монохромных
станет очевидное видней.
День и ночь опишут новый круг.
Взгляд с земли в нём углядит пружину.
Листья шепчут ветру: «Расcкажи нам
сколько за паденьем нашим рук».
Шепчет ветер: «Я тут не при чём.
Это все вон тот прохожий в куртке».
Нет в его кружениях накрутки.
Непонятно чем он увлечён.
Листья лягут в круг. «Ещё. Ещё…»
«Кто здесь?» «Это я» «Ты кто?» «Ты знаешь.
Снова пишешь? Почему хромаешь?
Отдохни…» А он и не смущен…

Если только на толику тронут.
Он махнёт кому-то там рукой.
Не отвеченное ускользнет строкой
неотправленной. 
                       И станет веткой в кроне.

1663

Баллада об ориентире или эксперимент

Я не тот, кому ты пишешь, потому молчу.
Я своим сомнениям пища, взгляд на каланчу.
Я сторонний наблюдатель, кавалер мечты.
Мысль – аллегро. Ночь – анданте. «Руны перечти».
«Кто это сказал?» Прохожий. «Где он?» Канул в ночь.
«Говорят, что мы похожи?» «Чем могу помочь?»
«Кто это? Тебя ведь нету?» Значит – точно нет.
Это заигралось лето… Всё эксперимент.

 

Каланча ориентиром. Город будто спит.
Видимым лишь мне пунктиром в небе вязь орбит.
Связи… Хорошо – не путы. Шум в ночи – не зов.
Перекрёсток – не распутье. Битых нет тузов.
Черви, бубны, пики… листья опадают вниз.
Осень принимает вызов. Лето – отвернись.
Отвернись, я посчитаю: «Три, четыре, пять».
Что приснилось – то растает. Верно – хватит спать.

 

Я не спрашиваю Пери, я не жду ответ.
Взгляд в ночное небо вперив, предвкушаю свет.
Каланча на том же месте, ну, а мне пора.
Начинается семестр, страхи все поправ.
Страх – предчувствия свободы. Не трамвай – звонок.
Пери? … плод – в душе разброда. Будь здоров, сынок.
Все мы письма пишем ночью, уходя искать.
Пусть пугаясь. Пусть на ощупь… «Три, четыре, пять».

1664

Четыре дерева или Апроксимация

В моём дворе растут четыре дерева
похожие, как братья-близнецы.
Брожу меж ними словно пёс потерянный,
связать пытаюсь чувства и концы.
Концы стихов, желаний и сомнений
с цветеньем и багряною листвой…
Одно из них стоит всегда весеннее.
Другое голое. Мне слышится «постой»,
когда гляжу на окна через ветви.
Оно похоже на трефового туза.
Мне то и дело чудится в приветствии:
«Приятель, прекрати себя терзать!»

 

А я на самом деле и не думал.
Ну да, брожу Ну да, один, как пёс.
… потрёпанность зелёного костюма.
… чуть сладковатый запах папирос.
А у четвёртого пиджак осенне-яркий.
Творится волшебство в моём дворе.
А за деревьями в тени четыре арки
и очень много запертых дверей.
На стенах и асфальте всюду трещины,
как на картинах древних мастеров.
Сквозь вязь глядят во двор четыре женщины.
Взгляд каждой то печален, то суров.

 

Четыре арки. В каждой арке выход.
Есть шанс уйти, но я чего-то жду.
Штриха? Оттенка? Дыма? Звука? Лиха?
Пёс справил рядом с деревом нужду
и убежал. Он сделал выбор быстро.
А я тяну, уже который год.
Тот двор – он не тюрьма. Тот двор – не пристань…
Но и не дом.  Стою, читаю код
в мерцанье окон, словно с перфоленты.
Деревья-братья смотрят на меня.
«Приятель, нет ни осени, ни лета.
Решайся!» … я давно готов менять.

 

Четыре дерева. Четыре направленья.
Год – словно миг. Один сплошной сезон.
Четыре чувства не подвластных тленью
и над двором опять тревожный зонт.
Прощайте женщины, я вас, увы,  не выбрал.
И вы, увы, не выбрали… Пусть так
Мелькают. Мельтешат вокруг колибри.
И хочется сказать «Печаль – пустяк».
И выбор прост: шаг из двора на улицу,
а там, как сложится. Вам виден новый штрих?
И что с того, что небо снова хмурится?
Шаг сделан – я теперь делю на три.

1665

Взгляд из стоп-кадра

Очерчен днём периметр балкона.
Периметр двора очерчен ночью.
Откуда-то доносится звоночек
велосипедный, школьный, непреклонный,
зовущий, гонящий, но чаще тщетно ждущий
тебя, бегущего за призрачным трамваем.
Мыс нашей памяти мечтами омываем.
Мазки рассвета с каждым вдохом гуще.

 

Блуждающий в душе времён осколок
давно уже не колет и не режет,
и даже если свет похож на скрежет,
представь, как путь его тернист и долог.
Бежишь? Беги. Запрыгни на подножку
и, сделав выдох, оглядись в стоп-кадре.
Пусть видят все - твой подбородок задран.
Пусть ты один. Искрят трамвая рожки.

 

Но волны света сделаются штилем.
Приглушится тревога… улиц шумом.
И это не смешно писать: «Пишу Вам», –
под перезвон «простили»… «отпустили»…
Да! Это не чудачество: до дрожи
свисать над улицей, ведущей к поднебесью.
Вновь тонет всё в гремучей красок смеси.
Ты прячешь в памяти те, что всего дороже.

1666

По крупице

Раз не суждено – не сбудется. 
Нет резона горевать.
Растревожила распутица? 
Раскудахталась кровать?
Растопыренными пальцами 
раскроит ракита вид.
Потерпи – печаль оплавится. 
Жар… пейзаж не искривит.

 

То, что выпало – то выпало, 
что пропало – не вернуть.
Бабушка крупу просыпала. 
Всё равно я не сверну.
Хрустнет новая дорога 
под мыском и каблуком.
Сколько тихого восторга 
в чувствах скрытых далеко.

 

И прямая, и кривая
всё одно – всегда твоя.
Так не бойся, сам встревая,
из крупиц тех изваять 
образ. Женщина, дорога,
дерево, и целый мир.
Что с того, что не потрогать?
Раз придумал – так прими.

1667

Что-то одно

Звёзды, однажды упавшие, птицы склюют, как пшено.
Женщина другом не ставшая, будет кому-то женой.
Поздно желанья загадывать. Рыбки уснули в пруду.
Голос чуть слышный закадровый вторит:  «Прости, не приду».

 

Вторит слетающим звёздам дождик. Касаясь лица,
он невзначай будит грёзы, зверя, инстинкт и ловца.
Дело нехитрое – клюнуть. Каждый горазд на рожон.
Звёзд больше нет – только Луны. Полно… Накинь капюшон.

 

Птицы сидят под карнизом, перья свои распушив.
Дождик на ветки нанизан и никуда не спешит.
Лунами капли сверкают. Хватит на всех. Не считай,
страхам своим потакая. Тут нищета – там тщета.

 

Те никогда не любили. Эти – увы, не тебя.
Редкие автомобили лужи в ночи теребят.
Я подставляю ладони. Капают или клюют?
Трудно под взглядом бездонным. Слышишь? Похоже, поют.

1668

Непочатый ковш

Я принимал решенье не входить 
семнадцать раз, 
                     а, может, восемнадцать,
и, Боже правый, 
                       всё равно входил.
По небу плыли белые ладьи.
Я слушал: скоро снасти станут бряцать.
Но было тихо. 
                   Белый крокодил
съел время, превратившись в снег, 
                                                  и выпал.
А я без кораблей отсюда выплыл
(Прошел насквозь). Один… 
                                        Не убежал.
Я начал ждать. 
                     Двадцатый?.. 
                                           Значит надо.
Дороги нет, есть долгое глиссандо,
звучащее, как мягкий знак в «не жаль».

Я отражения в воде и воду пил.
Я совершил иначе акт вхожденья.
И снова встречи были наважденьем…
Как не пытался, я их не забыл.
Забвение – не выход, а печать,
и ковш с водой всё также не почат.

Он 
   не один мне подарил восход.
Да, 
    мне давно пора искать не вход. 
Потрогай, ну! Стою 
                           в траве на фоне капель
Я слышу, кто-то трогает струну.
И ясно: и не зная – не сверну.
И взгляд опять скользит легко, как скальпель.

1669

Баллада о морских лошадях

Пусть море принесёт нам звук, а лучше слово или  песню.
Порой слова все неуместны, как неуместны взмахи рук
и все попытки рисовать, запоминать и заикаться,
но начинает вновь смеркаться и, значит, час настал писать.
На чём? Есть выбор? На песке. Пускай вода те строки смоет.
Слова вернутся песней с моря, их принесет на ветерке
невидимая нам и вам, одна единственная… «Где я?»
Там, где кончаются пределы и начинаются опять.
Там где волна, припав к волне, волну теперь уж не догонит…
Те волны мчатся словно кони. И нету тех коней вольней.
Их гривы белые дрожат. След на песке бесшумно ляжет.
И боль, что прячется на пляже, продолжит, как трава дрожать.
Такая острая осока, Она внушает – уколись.
Те лошади умчались ввысь. И скачут высокО высОко.
От нас и к нам из века в век, оставив море всем в подарок.
Закат. Кровав, пугающ, ярок. И солнце - глаз в разрезе век.
Смотри, вдыхай, запоминай, пусть хоть немножечко отпустит,
пусть это море - море грусти, научит свету. Просто знай.
И я попробую. Все мы должны поверить в моря силу
Гольфстрим, Эль-Ниньо, Куросио… И пусть глаза опять влажны.
И пусть оно внушает страх, своим величьем… Поверьте –
оно обнимет всех нас ветром, чтоб не была так боль остра,
и чтобы радость следом шла, как эти звуки незабвенные
А гривы делаются пеной… Так кто она? … Она пришла.

                                            Я была с Вами потому, чтобы 
                                            вам не было жутко и одиноко…
                                                                                      А. Грин

                                                        Ире, Давиду …

1670

Кто о чём

Я пью вино. Мне грустно, брат. Напиться вряд ли мне удастся.
Отбрасывает тени бра. Луна – бывалый папарацци
глядит и думает, что мне 
                                    хреново. 
                                               Только ей и видно.
А город, словно сад камней, молчит асфальтово-гранитно.

 

Луна – не верь. Мне – хорошо. Не путай всякое ты с грустью.
Не помешал бы мне крюшон. До сути скоро доберусь я.
Тогда, мой брат, и погудим. Ну, а пока – гудят машины.
И чуть колотится в груди сегодняшнее «совершимо».

 

Крюшона нет. Есть Каберне. Есть блеск в глазах, 
                                                                  пусть отражённый.
И, что всего сейчас странней – забытый аромат О'Жон-а.
И кто о чём, а бра про тень, перо про скрип,  мысль – 
                                                                        про забвенье.
Смешно шептать: «Я не хотел». Но… всё случившееся – звенья.

 

Недостающее одно… Да-да оно меня тревожит.
Покуда мне не видно дно, я не скажу, что день был прожит.
Оно, хотя… верней –  она. 
                                     Была ли, не была ли? 
                                                                    Будет…
А в целом, каждому сполна аукнется. Ведь мы же люди.

 

Итак, вернемся из глубин, которых нет на самом деле,
и, что открыли – пригубим, а остальное в чёрном теле
оставим раз и навсегда. И пусть, что будет, то и… чудо.
Выходит, брат, не угадал… Луна и бра. Бокал… Лачуга.

1671

В точке катарсиса

Окна настежь. Стучат по фрамуге шнурки от поднятых жалюзи.
Ежусь. Дождь вертикален. Свет тусклый. Ещё не дрожу.
В этот час – ожиданье и страх вездесущих иллюзий,
превращается в страх, чуть иной. Вот чего – не скажу.

 

Все боятся. Не верьте тому, кто вам скажет иное,
просто кто-то, пытаясь понять, подставляет плечо.
И тогда иногда затихают шаги за стеною.
Прикоснувшись ладонью, одернешь, сказав: «Горячо».

 

Это странно? Всё тело и разум почувствуют холод.
Мудрый скажет, что в точке катарсиса чувства равны.
И, простите меня, я не думал писать тут хорошее или плохое.
Просто  время приходит и осознаёшь: нет другой стороны.

 

Дождь усилился, серость сгустилась, штрихи хаотично наклонней.
Полудрёма присела на веки, и это – не сон и не явь.
Разговор ни о чём, не попросишь, коль нету в помине
                                                        давно  небосклона,
но я всё же попробую. Ну, ошибусь. Ты не злись, а поправь.

                И всё выглядит так, будто нам не грозит ничего
                                                                 Андрей Макаревич

1672

Игра с молчанием

Я пытаюсь понять, почему я не мил.
То ли мало таланта, то ли много свободы.
Я упавшие звёзды с ладони кормил.
Звёзды таяли. Песня лилась с небосвода.
Звуком, светом, потоком любви и дождя.
Я записывал малость того, что услышал.
Я, возможно, спешил, не гадая, не ждя.
Я не видел, как время садилось на крышу.
Только вряд ли изменится что-то вокруг,
если я осознаю, добьюсь, дотрезвоню.
Потому, продолжая с молчаньем игру,
я опять улыбаюсь и трогаю зоны
на бумаге, экране смартфона, песке.
Я пока одинок, что бы трогать на ком-то
в волосах, на ресницах и на лепестке…
Надо быть осторожней: хрупка терракота.
Я поэт. Я немножко умею летать.
Нет, не в небе, а так. И пока это тайна.
Чуть гудит под ногами земная плита.
Я пытаюсь понять, День за днём. Непрестанно.
Да – брожу. Да – один. С крыш стекает вода.
Тот же дождь. И ему я подставлю ладони.
Между крыш в темноте натянув провода
вездесущий эфир правду-матку долдонит.
Правда… Есть ли она? Красота? Тот же миф?
Вновь скатилась звезда с проводов мне на щеку.
Я смеюсь и, возможно, слегка утомив,
продолжаю болтать, ловко пальцами щёлкнув.

1673

Не понарошковое

На самом деле я не спрашивал:
что на уме, то на уме.
Желтеют листики опавшие.
Пейзаж на время онемел.
Стоп-кадр, зарисовка, ролик…
Ищи движение во всём.
Не мы распределяем роли,
но – что друг-другу мы несём
во многом наша заморочка.
Кому-то блажь, кому – удел
(в сорочке или не в сорочке),
опять кораблик прогудел.
Опять, пусть где-то нету моря,
а где-то разгулялся шторм.
Печальный клоун, вот умора,
нас зазывает пред шатром.
Так что выходит? Все мы в цирке?
Поэтому нам всем смешно?
Не пароход, а мотоцикл
промчался мимо. Мимо снов
ведёт нас жёлтая дорожка
уже не в цирк. В иной шатёр.
Всё то, что было понарошку
один из нас уже не стёр.
И лишь скамейки, как матросы
напоминают про печаль.
Легко шагаю без вопросов
искать мечту и тот причал.

1674

В час запоминания оттенков

Листья летят не как птицы.
Листья летят кто куда.
Пахнет поджаренной пиццей
вечность. Столетья. Года.
Отдыха – только минуты.
Город бурлит и гудит.
Пива янтарь в перламутре.
Строчки и чувства в груди.

 

Бьются об окна таверны
ветра порывы и свет.
Всё что случится не верно?
Всё что случится – ответ.
Речь не о детских промашках.
Холодно? Вновь горячо?
Нету в таверне ромашек.
Есть только тот, кто причём.

 

Стоит ли мерить печали?
Горечи… – пива глоток.
Вечер Нью-Йоркский встречая,
гид ты, турист и культорг.
Можно пытаться запомнить
звуки, слова и цвета.
Вечер… в смятенье запойном
клеит обрывки цитат.

 

Собственно речь не о пицце
и не о листьях. Сюжет
прямо сейчас мастерится.
Небо. Витраж в витраже.
Нет ни событий, ни связи
образов сложенных в речь.
Листья спускаются наземь.
Время  оттенки беречь.

1675

Баллада о скрипучих берегах

Луна плывет. На траверсе Нью-Йорка
иду. Касаясь крыш и облаков
день мной прочитанный пускай и не до корки
вдруг замер. Я смотрю… Ей вслед легко
встают в слова не собранные кадры
и зеленеют бра плакучих ив.
И я опять на флагмане эскадры,
спешивший, становлюсь нетороплив.
Мои суда, прошедшие пустыни
и пересекшие леса дремучих крыш
приказа ждут. И я на той картине
с луной на пару делаюсь…  Да – рыж.
В продольно поперечном тусклом свете,
поверх барьеров ставших тленом карт,
гуляет, ставший сказкой, тёплый ветер
и не опустится никак моя рука.
Луна плывет. Стою простым матросом
на палубах скрипучих берегов,
и фонари, совсем как туберозы,
в астрал уходят собственных кругов.
А я не ухожу. Я созерцаю,
Луну уносит ввысь сквозь турмерик.
Там в глубине… под коркой чуть мерцают,
чуть теплятся веснушки рыжих брызг.

1676

Баллада о не тающем парусе

Пусть сбудутся мечты кого-нибудь из нас.
Пусть женщина пройдёт, благоухая ночью.
Пусть встанет из пучин реально, а не снясь
воздушный бриг, и мне… не надо полномочий.
Я и без них изгой, а с ними просто шут.
Мне вольно у воды, там, где не ходят толпы.
Я только там в себе, всё знаю и дышу.
Не затрудняйтесь врать. Корабль тот не затоплен.

Я сам всё сочиню, и вас, и лёгкий бриз.
Я нагадаю всем разлуку с возвращеньем.
Зацепит за луну случайный кипарис.
Раздастся лёгкий вздох без тени возмущенья.
О том, как я люблю пером не описать
и вслух не рассказать. Да будет долгой тайна.
Резвятся в волосах муссон или пассат.
Они, как капли слёз, предвестники скитания.

Ты слышишь голоса? Резона нет врачам
об этом знать. Спеши за ними или дальше.
Пусть волны по камням катаются ворча.
Пусть различит слова желанья не предавший.
Кто я?.. 
          Я их двойник.
                             Я твой немой укор.
Я хор морских коньков. Я пиццикато сосен.
Случится всё.
                  А как?
                         Словам наперекор.
Мечтам наперекор.
                          Мой ангел – ты несносен.

Ты слушаешь меня, но всё ещё молчишь.
Возможно, мне давно пора писать романы.
Тот парус вдалеке, как мотылька в ночи
мой взгляд, всего меня зацепит и приманит.
Он чудится крылом над морем голубым.
Что пожелать ему? Маршруты без пробоин?
Он мной предвосхищён. Он непоколебим.
Дитя морских глубин: сын пены и прибоя.
Лишь ветер навсегда. Пассат или муссон.
Она на берегу не ждёт и не мечтает.
И если я – не я, и если сон – не сон,
скажите, почему тот парус всё не тает?

1677

Баллада о смешном и уместном

Время покажет?.. Не тешьте надеждой себя и других.
Время, конечно, покажет. 
                                    Сомненья 
                                                    возникли не в этом.
Очень смешны, даже если уместны, слова и торги
там, где тянут, а не покупают… всё теже билеты.

 

Жребий не жребий, экзамен, кому-то игра.

Время похода в кино и просмотра спектаклей.
Кто…
      про звёзд 
                   бесконечный муар, ну, а кто 
                                                          про сто грамм.
А кому-то в неведенье легче живётся, не так ли?

 

Время покажет движение цифр на часах.
Что мы узреем в том томно привычном мельканье?
Кто-то посетует, что не вязал, не чесал.
Кто-то продолжит с улыбкой и без понуканья.

 

«Время покажет»… Слова мудреца и враля.
Что-то первично, а что-то подвластно хотенью.
Тает закат. Тает след за кормой корабля.
Время покажет, 
                     уже начало с 
                                         удлинившейся тени.

1678

Автору будет приятно "услышать" Ваше мнение:

© 1997 - 2020 by Mikhail Mazel

​В Соцсетях: 

  • Facebook Social Icon
  • Vkontakte Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon