Порядок вещей
 

arrow&v

Дорогие Друзья! Перед вами мой 16-й хронологический сборник стихотворений.

Также внизу странички вы можете оставить отклик, воспользовавшись формой обратной связи.

Бабочки

Все стихотворения подборки

Попытка наведения

Вот вещь. Она себе лежит и ничего не значит.
Вот новый день. Всегда бежит. Не говори что начат.
И  если можешь, то в конце не говори что прожит.
Вот коржик. Вот луна. Вот ты: наивнее и строже.

 

А вещь? Всегда ли так страшна в своей банальной сути?
Она бывает не нужна, а вы её рисуете.
А вы рисуете себя. И кто сейчас на фоне
кого? Чего? Она лежит, а из окна сифонит.

 

Её подвинешь ты сейчас. И стул. И стол. И руку.
Ты ищешь, и тебе плевать. В том поиске нет трюка.
И ты не скажешь никому в ответ на обвиненья…
Зачем. А эту вещь саму включишь, как слово - в звенья.

 

За утром будет день, за днём настанет ночь, а вечер 
протиснется меж ними. Прочь. А впрочем - будь доверчив.
Одна. Другая. День за днём. Опять крошится слойка.
Не стоит доверять вещам. Немного. Не настолько.

 

Она случайна или нет? Ответ неоднозначен.
Она? Лежит себе. Лежит. И день… А как иначе?
Всё объяснимо? Да и нет. Смерть. Жизнь. Простые вещи.
Любовь? Аплодисменты? Дождь. Сплошной, но не зловещий.

 

Я думаю, а на столе моём черствеет бублик.
И эти мысли о вещах напоминают публику.
А в центре? Дырка? Пустота? Скрипит, вращаясь, винтик.
Коль с пустотою что не так - вы вещь опять подвиньте.
 

1595

Кочерговое

Кочерга что стоит у камина

не отнять, не пришить - кочерга.

Что с сравнить с ней? Тоску что храним мы,

совесть, трусость и… не отвергай -

незабытое странное чувство…

Не любовь, не смятение… Свет

огня… Кто сказал «Ворочусь я»?

Кто опять притаился в листве?

 

Это ты. Это я. Это птицы.

Это правда, что всё же жива.

Час настал для неё опуститься

и плести на Земле кружева.

Из чего? Да хотя бы из ржавой

у камина твоей кочерги.

Ты ей рад? Знаю, скажешь: «Пожалуй…»

Знаю, сам нарисуешь круги.

 

Обладая недюжинной силой,

можно гнуть и согнуть слово «боль».

Даже если опять не спросили

можно снова остаться собой.

Можно тихо огню потакая

(не всему хорошо потакать)

прошептать «пусть оно утекает,

мы продолжим в журчанье искать».

 

Кочерга что стоит у камина

задевает за нечто в былом.

Мы твёрды, как она, и ранимы.

Оттого ли мы прём напролом

через шлак к, нам неведомой, сути?..

Выпадают дожди и снега…

Вы тасуйте, рискуйте, рисуйте…

как в камне сейчас кочерга.

                                … к столетию Бориса Слуцкого

1596

Шеститысячилетие… Антибатальная элегия

Чугунные солдаты на марше по стране.

Чугунные солдаты на память о войне?

Всё в жизни происходит однажды в первый раз.

Чугунные солдаты услышали приказ.

 

И катятся колёса как слёзы по лицу.

Со свистом сыплют пчёлы в глаза цветов пыльцу.

И небо голубое глазам тем дарит цвет,

смещая незаметно к закатному акцент.

 

Не боги, не герои, а памяти столпы.

Изобрази художник, отлей из бронзы пыль.

Отлей недоумение цветов. И боль. И страх.

Слетает лист на памятник. Слетел, но не пристал.

 

Живущим не пристало не верить в край легенд.

Солдат тех провожает на подвиг диксиленд,

который век играя печальный тихий марш.

И снова эта музыка палач, хранитель, страж.

 

Да, этот мальчик бронзовый, зелёный от дождей

раскаты слышит грозные и возгласы вождей.

Он видел, как сплетаются следы от пуль в клубок.

Взлетит он над победами: солдат, поэт и бог.

 

Неброский серый камень впитал сирены вой.

Он от ночной прохлады укроется листвой.

В плечах косая сажень… В мальчишеских плечах?

Ночь черная как сажа вновь учит различать.

 

Всех выдержит опалубка: героев и богов.

Что слава? В море плаванье. Без дна и берегов…

Забвенье бездны, космос, звезды прощальный миг.

Таится сердца тайна в наречье «напрямик».

 

Весь шар земной на память - гранитный монолит.

Он в предзакатном пламени болит, болит, болит.

И также как когда-то шесть тысяч лет назад

чугунные солдаты уходят строем в сад.

 

Герои, боги, идолы… однажды улетят.

И тех, кто это видел, они опять простят.

И тонкие и хрупкие побеги прорастут.

В который раз. Не спрашивай, зачем стоим мы тут.

1597

Сегодня в метро

Сегодня в метро рядом со мною ехала девушка 
                                                              …без лифчика. 
И я украдкой смотрел то на ласкающие футболку соски, 
                                                                 то на её  личико,
а то… на признаки начинающейся полноты, и
всё думал, 
    что будь бы с нею «на ты» 
           я бы попросил её похудеть и… раздеться.
 
Я вам признаюсь 
                     теперь 
                             никуда мне не деться 
                                                                         и 
или жениться... 
                         На ком?
Или…
         ком не в горле. 
                         На совести чисто.
Она стоит без лифчика рядом, 
                                             а поезд мчится.
И я вынимаю смартфон, чтоб скрыть отчаянье.
И если я вас смутил, то я без зла. 
                                               Я без умысла. 
                                                                 Я… нечаянно.

 

А в довершении всего она была как полночь – 
                                                                       рыжая.
Как те мечты, что взгляд прижал, 
                                                зачем-то выжили
в тот миг когда 
                      она сошла на… 
                                             Я
                                                поехал дальше,
смотря в смартфон и видя
                                      всё
                                          что мог,
                                                   не зная фальши.

Увы, та рыжая без бра - мне не приснится.
И хватит 
           и про возраст мой, и про «жениться».
 

1598

С ресниц...

Я злюсь.
Я радуюсь.
Я внемлю.
Я негодую.
Я ищу.

 

Я жду пришествия на Землю
единственной той 
                            чей прищур
меня с ума сведёт, лаская,
окутает, 
обманет, 
пнёт,
          погонит прочь,
                  не понукая,
          подарит долгожданный гнёт,
желать научит без накала,
                              без «наконец» 
                                       и иже с ним.

 

«Наполни блажью два бокала,
и свой в лицо себе плесни!»

 

Дождался? 
                      Что ж… 
                      ступай счастливчик
                      и не сморгни с ресниц ту блажь.
                      Увидь, 
                                что все мечты в наличии,
                                когда придёшь 
                                            на дикий пляж.
 

1599

Померещившаяся реальность

День подходит к концу. Он на редкость был тёплый.
Он на редкость был светлый и наполненный встречами.
Наши помыслы тайные отражаются стёклами.
И как раньше созвучия удлиняются вечером.

Они движутся медленно, незаметные, юные.
Им неведомы казусы, горизонты, события.
И моря в подсознании окружаются дюнами.
И вокзалы прощания сочетают с прибытием.

Мир был создан не нами, но для нас и поэтому
в нашей власти задуматься, захотеть и опомнится.
Мы проходим неведомы по пространству неспетому.
Нам мерещатся сумерки заглянувшие в комнаты.

Мы какие-то странные. Молодые, но мудрые.
Мы открыты к познанию и наполнены трепетом.
Ну а то, что для карточки мы слегка седокудрые,
это мелочи сходные с обвинением в лепете.

 

Не смешно оставаться верным чувствам и странностям.
Мир был создан для всех очень разных, но всё-таки
постарайся не сравнивать лангольеров с пираньями.
Всё равно твои странности станут звуками вёрткими.
 

           Вот и все. 
           Скоро будет рассвет, 
           Мы пройдем 
           По песку вдоль воды… 
                    Из песни Андрея Макаревича

1601

ТоНКолБ

В этих колбах хранится бирюза всех морей.
В этих колбах хранится цвет печали моей.
В них хранятся оттенки всех влюбившихся глаз.
Если колбы качнутся – мгла пускается в пляс.

 

Иногда отступает. Не на век, но на миг.
Это взгляд через колбы в подсознанье проник.
Это в сердце проникли цвет, и звук, и печаль.
И слагается слово. Где – «Прощай». Где – «Встречай».

 

Интонируя Время, интонируя Звук
колют больно мгновения, как касания рук.
Пролетая над пропастью оседают на дне.
Лопастями вращаются дни, которым видней.

 

Цвет любви в токе времени всё равно цвет… Несёт
ноты, краски, сомнения в сокровенный блокнот
незаметный несведущим и самим нам подчас.
Колбы мерно качаются. Счастье – гаммы той часть.
 

1602

Ненадолго…

Он придумывал сказки, чтобы не было страшно.
Он смотрел из окна на чернеющий двор,
а потом по ночам он ходил в рукопашный, 
просыпаясь от шёпота: «…этот сказочник - вор!»

Отрицать было глупо и, наверно, бессмысленно.
«Да, я вор», – он смотрел на тревожный рассвет.
В мире Брейгеля выживший – конькобежец и висельник.
В мире Роулинг, Толкиена – никого из них нет.

Он ворует. Ворует темноту и незнание.
Он зовёт за собою. Очень тихо зовёт.
И над утренним зданием развивается знаменем
оскуток там, где с неба осыпается лёд.

Видно звёзды в просвете. Ненадолго. И можно,
даже нужно просчитывать судьбоносный маршрут.
Нет, не станет герой ни царём, ни вельможей,
и ему неизвестно, что его не сожрут.

А в вечернем дворе между стройкой и зданием,
что возникнет и вырастет поглотив старый сквер,
он увидит в тенях для героев задания
и услышит к кому-то обращённое «Верь».

 

Надо знать очень многое, чтоб придумывать Вечность.
Чтобы завтра настало - надо верить в него.
Почему же в герое побеждает беспечность?
Почему ни один – не боится снегов?

 

Наворованных страхов и сомнений навалом
на столе у волшебника… Значит время творить.
В этом Мире реальном между алым и алым
он протянет незримую, но надёжную нить.

 

В мире Брейгеля, Босха, как и в мире Шагала
важно чётко уверовать в окружающий Мир.
Поднимается пламя над решёткой мангала.
Осыпается искрами сотворённый кумир.

 

И никто не узнает почему стал мудрее 
почему стал добрее, полюбил и нашёл.
Лёд хрустит под ногами, снег на ветках и реях.
Он ложится под утро, говоря: «Хорошо».
 

               Незаметно, тихо, налеге

                  Владимир Высоцкий «Шут был вор»

 

 

                 … Дмитрию Быкову

1603

От макушки до пят (Молитва о молчании)

Между двумя молчаниями, между добром и злом
чаяния и отчаянье в сцепке: в грядущем, в былом…
Вросшие прочно друг в друга, словно два слова в строке,
то напролом, то по кругу, то как листва на реке.
Это – закон диалектики, души терзая, журчит.
Это – поэты и скептики пробуют деток учить.
Это – подросшие детки, вздрогнув, встают на дыбы…
Это, скрипя, дверцы клетки не предрекают судьбы.

 

Между двумя молчаньями разные, как на подбор,
мы, не задумавшись, празднуем вроде бы выигранный спор.
Звякают шпоры, и петли клеток забытых скрипят.
Песни сложились… Не спеть ли? Ночь – от макушки до пят.
Ночь побуждает к молчанию, к шёпоту, к крику, к ходьбе,
и проступает качание лодок на чёрной воде.

 

Крылья… Покуда не слышно. Их дуновенье слегка
трогает лица и плечи, словно затишье – река.
И возникает желание вырвать у страха слова,
бросив на жизнь и заклание в клетку: дракона ли. Льва?
И разрываются души: выбор не даст им соврать.
Страха молчанье – нарушить. Лепет гордыни – прервать.

 

Чая глоток без отчаянья. Страхи, гордыня, любовь
в сцепке с единым молчанием…  Выбор? Да выбор… Любой?
Кто, прерывая нечаянно, скажет: «Давай помолчим?»
«Господи мой, паче чаянья… Правильно жить научи…»
 

       Мы играем, словно дети....
                    Александр Дольский

         ... Александру Галичу, Булату Окуджаве,
        Владимиру Высоцкому, Александру Дольскому

1604

Обточенный камушек

Глория Мунди. Небо в алмазах.
Я не хочу, не могу и не буду.
Мне в этой жизни хватает отмазок.
Я не боюсь обвинения в флуде.
Я не боюсь ничего кроме страхов
свойственных каждому ночью, в грозу ли.
Я не курю, только мысленно стряхиваю
пепел и Мир из частиц образую.
Где-то летает мифический Феникс,
бродят по пыльным дорогам ваганты.
Где-то Венера рождается. В пене
чудятся спины подводных гигантов.
Чудятся… Снова пугают глубины.
В ветре послышалось… глория мунди.
Ветка оливы. Полёт голубиный.
Кто говорит «путь познания труден»?
Кто говорит здесь? В порывах не слышно.
Не различимо, но всё же светает.
Ты не пугайся дороги, малыш мой.
Ты восхищайся росой и цветами.
Тают туманы. Туманы… не страхи.
Глория мунди… Попробуй сегодня.
Птахи не крохи. Песчинки не сахар.
Морем обточенный камушек поднят.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                 

                                                        … Максиму Галкину

1605

Попытка возвращения Не двойственная двойственность

Бежит дорога. Месяц слева проходит в двойственной тоске.
То полный он, то вновь двурогий, то серебрится на песке. 
И тот песок не унимаясь, волнения следов глуша
внимает строчкам… Хмарь немая снимает утро с голыша.

 

Что сетовать, Идешь? Так вышло. Сложись иначе? Погоди.
Кто пришлый, кто родной…  Мальчишка. 
                                              С дурным желанием в груди.
С дурным? С причудливым, с наивным, С единственным… 
                                                                     Бежишь? Ищи.
Пески, долины, рощи… Милый, пусть месяц справа – 
                                                                           не ропщи.
 

                                                                 … мысли в день 220-летия

1606

Конструкция

И вширь, и вглубь, и по спиралям, 

похоже, видным только мне.

Кто люб, кто в грусти радиален, 

а кто – в затянутом ремне

решает как. Неоднозначность 

расходится вокруг волной.

И Миром правит только качка. 

Я правлю словом. Слово – мной.

 

Что в нашей власти? Всё. И – малость.

Попытки мыслить… Ощущать.

Суть излагать – чтоб понималось,

и смыслы придавать вещам.

Порядок видеть в беспорядке, 

и в хаосе искать узор.

А зайчики играют в прятки, 

дразня твой вездесущий взор.

 

И надо же: на фоне линий,

связующих дымы и дом,

ничто не делается длинным.

Никто не говорит: «С трудом».

И ощущаемая шаткость

уверенность привносит в шаг.

И отбивают степ лошадки,

морозным воздухом дыша.

                                                       … Саше Чекалюку

1607

Элегия о мячике, молочнике и луже

Жители в нашем городе не умнее, но и не глупее 
                                                             таких же – в соседнем.
Мне немного неловко, что я избегаю желанья беседы,
хотя если глубже: зачем? Избегая желаний – себя лишь терзаю.
Мне чаще обидно, что прячутся чувства и мысль ускользает.

 

И я параллельно, невольно, подспудно считаю бутылки.
Смешно. Невозможно запомнить все лица под скрип молотилки.
И даже без скрипа запомнить портреты достойно, но глупо.
И что остаётся? Учиться, глотая на людях, – не хлюпать.

 

Молочник совсем не стремиться подольше. Он мыслит попроще.
Он рано встаёт и рано ложится. Он в целом – не ропщет
и даже не сетует. Некогда сетовать в центре вселенной,
когда ты молочник. Не врач. Не мясник. Не торговец соленьями.

 

Вот я… не учу никого из друзей науке терпения.
Молочник считает бутылки. Молчу и сам слушаю пение.
Вот пчелы жужжат, вот колёса скрипят. Вот качается мачта.
А вот я, задумавшись… в лужу… с разбега. Не мачо, но «смачно». 

 

Давайте не будем пытаться оплакать, осмыслить, опошлить. 
Живущие в будущем – также смешны, как живущие в прошлом.
За то, что отметил ту лужу на карте – потом упрекайте.

Я просто рассеян, опять молоко проливая на скатерть.

 

И я не горжусь тем, что, пробуя мыслить, предметы сличаю.
Хотя  кто б… молчал. Вот и я не молчу, и порой замечаю.
И всё же стараюсь о жителях честно, и в лоб, и помягче.
И как иллюстрация – в небе в той луже красуется мячик.
 

                                                                   … Севе

1608

Эффект Джинна

Что сталось с Джинном? Джинн перегорел.
Не умер. Он не смог бы. Подобрел?
Ему, конечно, все осточертело.
Не затекло большое его тело
поскольку заперт был, как нам известно, дух
И что ему в тысячелетье. В двух,
а подозренье есть – в двух трех десятках.
Я думаю, что Джин понять не мог,
как долго он сидит, когда денек
истёк… А после случая с рыбалкой
(пускай за дело), детям было жалко,
но жалость очень  скверная черта…
Один вопрос зудит: «А, на Черта?»

 

Джинн был закрыт опять и был забыт.
Заел читателей (да и царей) банальный быт.
Но нет сомнения, что призрачным «однажды…»
тот Джинн из лампы снова был спасён.
Он три желания исполнил тем, кто жаждал,
и, может, знал (и твёрдо). Впрочем… Всё!
Исполнил и исчез из поля зрения.
Тысячелетия  – излечат всякий гнев.
Живёт он между нас. Ласкает дев.
А, может, одиноко. (Не лаская).
Но я уверен точно  –  без оскала,
Он не научит нас,  живя в горах,
как без вреда для всех перегорать,
лишь иногда, спускаясь ночью к морю,
подскажет как с тоской и сплином спорить,
как не страдать… Урок сей сказки прост:
учитесь контролировать свой рост,
и на секундочку одну себе представьте
тысячелетья полной тишины.
Вам не хватает мужа и жены?
И славы? 
        … как на счёт «эффекта джинна»?

 

Старайтесь испаряться без ужимок.
 

     … Люк! Помни, ярость – ведёт на тёмную сторону Силы!
           «Заповедь» строго джедая своему молодому падавану

 

     … ребёнком я часто думал (гадал), что стало с Джинном, 
     которого хитрый рыбак, спасая свою шкуру, хитростью
     (за дело – нельзя убивать своих спасителей) заточил 
     Обратно а сосуд, запечатал и выбросил в море.
 

1609

Триптих «Возвращение в комнату» 1. Если тронуть

Снег скрывает наши страхи.
Те – крадутся по дворам.
Ангел снега перья стряхивал.
Будет рада детвора.
Я забуду грусть, заслышав,
смех и крики там внизу.
Но мой взгляд, скользя по крышам,
не отпустит прочь слезу.
Непростительная слабость
выдавать слезою ход
чувств и мыслей. Кабы абы.
Тут – паденье. Там – восход.

 

Снег скрывает заблужденья
не рождённых горьких строк.
Снегопад и День Рождения.
В чём-то щедр и в том же – строг.
И качает, и качает 
меж снежинок буквы он,
и окошки ложек чая,
и лица в одном наклон.

 

Жёлтый в белом, белый в чёрном.
Ангел, не произноси
всуе или отречённо.
Попроси меня вкусить
чаю ли, щепотку снега
снятую с ресниц твоих.
И яичница, и эго
в миг паденья на двоих.

 

От снежинки до снежинки
промелькнут мечты и сны.
Мне милы твои ужимки.
Я сейчас не жду весны.
Снег скользит в окне, как платье
с плеч покатых на ковёр.

 

И никто ещё не платит.
И никто пока не вор.

И никто совсем не просит
ровным счётом ничего.
И в камине бьётся осень
если тронуть кочергой.
 

1610

Триптих «Возвращение в комнату» 2. Сделать крюк дорогой к лету

Я возвращаюсь в эту комнату
как будто пробую узреть
себя: услышанным и понятым,
пускай не целиком… На треть.
Но если честно – это мелочи.
Совсем не это я ищу. 
Я в силуэтах вижу лето
не проходящее. Прищур.
Траву несмятую и руки
Да-да – касанье этих рук.
Я возвращаюсь. Крюк за крюком.
Но не срабатывает трюк.

1611

Триптих «Возвращение в комнату» 3. Игра в шарады

Я люблю писать о женщине стоящей,
ждущей. И… не рассказать – чего.
Это, как в шарадах чёрный ящик.
Это, как в камине кочергой.
Потревожишь и взметнуться искры.
Вспыхнут, брызнут и метнутся прочь.
И никто потом не станет рыскать,
зная – непроглядной будет ночь.
Ей положено. И мне. И вам. И женщине.
Не придуманной. Реальной. Не в окне.
По картине побежали снова трещины,
и я вижу, как сгорает всё в огне.
Нет – не всё… Всего два-три полешка
и, возможно, парочка листов.
Это правда. Пробуйте не мешкать.
Звук родится в комнате пустой.

1612

Постскриптум

Снега - не перины. Не барышни зимы.
Скользим, обозримы, по строчкам и снам.
Такие – сякие  от Лимы до Рима.
О чём говорим мы? Хотите узнать?

 

                     * * *

Ах, Алла, немало цветов мы примяли
и, может быть, вняли движеньям стрижей,
порхающих в небе. Кто был там, кто не был,
мы знаем различья «ещё» и «уже».

 

Ой, Оля, позволь мне, тебя не неволя, 
не более часа отнять в этот час.
Ты спросишь, как в поле скрываться от боли,
а я, как по улицам мчать не мечась.

 

О, Лена, без лени вороча поленья,
стирая колени, питая камин,
бегущего тленья припомнив веления,
прислушавшись к пульсу, мы скажем: «Come in!».

 

Да, Дина… Гардины похожи на льдины.
сидим в середине. Спектакля? Сидим.
Будь я Алладином, позвал бы я Джинна.
Но Джинн не избавит от тени седин.

 

Касания, Аня, преддверье признанья 
и дверь в расставанье. За кромкою льдов
в далёкой саванне, жирафов лобзанья
напомнят однажды о «после» и «до».

 

Вы видели Аля, созвездья в канале,
как звезды сверкали промеж фонарей,
и где-то кричали: «Бог в помощь, канальи!» –
и шляпки цеплялись за кончики рей?

 

И всё-таки Таня, ты верь, что настанет
бесцельным скитаниям разумный конец.
Да – жизнь сочетанье среды обитания,
случайности, рока, и странных колец.

 

Ах, милая Ася забудьте ненастья. 
Жизнь много прекраснее, пускай не ясней.
Виток не напрасен. Пусть Ваше согласье
не слышно, как шелест листвы по весне.

 

                     * * *

Прости незнакомка. Гадаю я громко.
Бегут овцы кромкой, и в небе ночном
от тайных желаний разверзлась воронка.
Всё точно. Не время грустить об ином.

 

Вот так в одночасье теряется счастье
и также внезапно находится вдруг.
И словно запястья сличаются части.
И пары на сцене заходят на круг.

 

Не то что бы зимы… В мерцанье камина
ресницы спалим мы, как тени застыв,
немного томимы, немного ранимы,
сжигая и строя над бездной мосты.
 

1613

Без парадокса и подвоха

Пылинка случайно попала в проектор,
взметнулась, мелькнула, сгорела за сценой.
А звуки внушали. Промчалась карета.
Иллюзия жизни была полноценной.
Притихнув, внимал зал движеньям актёров,
и молча лежащим предметам. Меж ними,
как в срезе пространства (не сферы, а тора)
мелькали пылинки, лучами гонимы.
Чем больше, тем делалась меньше случайность.
Смешным – всё добро, что уже было нажито.
Намёк на прозренье был воплем отчаянья.
«Потише! Просили всех выключить гаджеты».

 

Предметы на сцене, и камни в пустыне,
и мысли, и чувства в течении суток.
Одни не взметнуться. Одни не застынут.
Одни не разбудят не спящий рассудок.
И надо ли видеть незримые связи?
И надо ли видеть в них скрытые тайны?
Возможно, боитесь прозренье вы сглазить.
Возможно, надеетесь биться спонтаннее.

 

Такие простые, казалось бы, вещи
в течении часа, в течении вздоха.
Лежат, и молчат, и? И зал рукоплещет.
В том нет парадокса. В том нету подвоха.

 


И можно решить, что я сам всё придумал.
А можно поверить, что мне так внушили.
Предметы расставлены. Кто сейчас дунул?
Вспорхнула. А мы? Как обычно – спешили.

 


Так ты иногда замечаешь (не сразу):
на фоне спектакля идёт пантомима.
Актёры вещают талантливо фразы,
пылинки, как лодки без вёсел, в стремнине.

 

Предметов на сцене не так уж и много.
Но кто-то всё это расставил пред нами.
И чьё-то присутствие смутно, но трогает.
И радует то, что не ясен орнамент.
 

                                                                     … Римасу Туминасу

1614

До мельчайших штрихов

Я нарисую вершину 
и перед нею сосну,
и под шуршание шин я 
словно мальчишка усну.
Бродят медведи над крышей 
Плачут, как дети, ветра. 
Как я люблю тебя! Слышишь?
Славно! До встречи с утра.

 

Сено колючее пахнет
августом, детством, тобой.
Снится в Испании махе
дым над печною трубой.
Снятся в степях – каравеллы.
Снятся верблюды в горах.
Снятся поэтам  – новеллы.
Снится бесстрашному  – страх.

 

Кто там крадётся в тумане?
Кто там глядит из ветвей?
Пригоршня счастья в кармане.
Чьих ты, бродяга, кровей?
Игл узор прорисован
вплоть до мельчайших штрихов.
Видно медведям и совам
дня зарожденье средь мхов.

 

Звёзды слетят на ладони,
их не коснётся печаль.
Маятник тихо долдонит:
«Помни! Прощай! Подмечай!»
Тайной останется тайна.
Не затупел карандаш.
Сказка о вечных скитаниях,
ты – никогда не предашь.

 

Снова, и снова, и снова
строчки признаний твержу.
Этого Мира основу
прячет тумана ажур.
Сон твой не смея тревожить,
всё же рисую рассвет.
Мишкам средь звёздных дорожек
некогда даже присесть.

 

Слышишь шуршание? Это
Осень слетает с дождя.
Сосны прощаются с летом.
Все друг на друга глядят
Странно глядят, но с надеждой.
Звёзды – приносят стихи,
падая с пяток медвежьих
с иглами рядом на мхи
 

                                     У августа, мой друг, задумчивы леса
                                                                       Валентин Вихорев
              
                                                                       … Валентину Вихореву

1615

Порядок вещей

Мы рождаемся, взрослеем и стареем,
и умнеем, но, увы, не все.
Я прошу: согрей меня скорее,
я устал лежать и ждать в ворсе.
Я лежу в него уткнувшись мордой:
одинокий, глупый, молодой.
Но уже не спорю я с природой.
И уже напоен я водой.
Горьковатой, комнатной, прозрачной
без единой примеси мечты.
Я стараюсь видеть мир не мрачным
и хочу понять, как видишь ты:
и меня, и многие предметы,
что разбросаны меж нами наугад.
Не запоминаю, что подметил.
если только – мерный гуд цикад.

 

Окружают нас простые вещи,
люди, звуки, мысли, тени, сны.
Я не знаю, был ли нам обещан
тот, что я пытаюсь прояснить.
А в твоей квартире всё в порядке.
Всё по полочкам, без пыли, по местам.
В беспорядке – три-четыре прядки.
Я пока их гладить не устал.
Я устал писать стихи о главном,
гордым быть и с каждым днём мудреть.
Ты молчишь. Положим. Вот и славно.
Почему я избегаю слова «впредь»?
Говорю, смеясь, я: «Всё в порядке».
Я частенько говорю смеясь.
Я с людьми всегда играю в прятки.
Часто спрятавшись в смешинок этих вязь.

 

А простые вещи лишь орнамент,
что скрывает истин торжество.
Кто-то вставит реплику о карме,
кто-то – упомянет божество.
От ворсинок перейду к форсункам.
Наши души устремятся в душ.
Что сказать вам… Разглядим рисунок.
Там возможно есть подсказка. Дюж.
Мысли? Чувства? Звуки? Промельк краткий.
Падают, как капельки воды.
Я учусь смеяться. «Всё в порядке».
Как всегда хочу не навредить.
Мы рождаемся, взрослеем и умнеем.
Ищем счастья. Тоже мне, - мудрец.
А с вещами? Не волнуйтесь. Им виднее.
Слышен стук не то часов, не то сердец.
 

                                          Сердце и рассудок Лёд и пламень
                                          Страсть и безошибочный расчёт.
                                                                         Юрий Левитанский

1621

Третья строфа

Ничего не спрашивай поскольку 
шанс узнать ответ весьма велик.
Девушка, курящая за стойкой,
у окна жующий стейк старик,
лёгкий дождь и отголоски улицы.
Приоткрылась снова дверь в кафе.
Ненаписанные строчки не обуглятся.
Жизнь подвисла на второй строфе.

 

Замерла. Надолго ли? Не ведаю.
Я – как научили – не спросил.
Пью текилу. Не грущу. Обедаю.
Дождь не утихая моросит.
С ним, как с братом, мы давно похожи.
Нам присущи лёгкость, нежность, грусть.
Он мне спутник. Я ему – прохожий.
Я Вам не отвечу, мистер Пруст.

 

Моросящий «брат», и я – растрёпанный,
семенящий по его следам.
Те следы пока не станут тропами.
Несерьёзен брат не по годам.
Да и я не отстаю… Расхристанный
убегаю, кажется, от всех.
Люди, вы мне кажетесь туристами.
«Брат» исчез. Он превратился в снег.

 

Мелкий, медленный, и моментально тающий.
Я опять, похоже, поспешил.
Девушка. Опять другая. Та ещё.
Да – в другом кафе. В другой тиши.
У окна застыну с капучино.
Пропущу навязчивый вопрос.
Вновь молчим. Навскидку – без причины.
Жду. Пишу. А «брат» пошёл всерьёз.
 

1622

На стыке веков

Проходит чёрный человек.
Ты хочешь верить не к тебе.
Ты все предчувствия опроверг.
Ты пребываешь в октябре.
Ты думаешь, что это Блок 
идёт поднявший воротник.
На пальце вертишь ты брелок.
Дождь в водостоке. Звук – Родник.

 

Придумывай себе резон.
Придумывай любовь и ложь.
Словами застлан горизонт
и ожидается делёж
невыраженных ими чувств
и не озвученных длиннот.
Никто не думает – «лечу».
Как невралгия, мысль кольнёт.

 

А он опять невдалеке.
Кудрявый. Мрачный. Подшофе.
А ты сжимаешь в кулаке
ключи и прячешь боль в шарфе.
А ты бежишь не от него. 
и, Боже, и не от себя.
И не боишься ты снегов,
скользя в ноябрь из сентября.

 

И что тебе грядущий век
и век прошедший. Право же.
Зачем сегодня фейерверк?
Кто тормозит на вираже?
Не торопись пустить слезу.
Она свой путь найдёт сама.
Кот исхудавший - саблезуб,
как буква в слове Сiнема.

 

А где-то взвизгнут тормоза
И это где-то – за углом.
Ты учишься не замерзать
от слов своих… Ты напролом
бредёшь, поднявши воротник,
сквозь лес радушных фонарей.
И нет сейчас иной родни.
И ты не говоришь «скорей».

 

Вглядись. Всё сходится. Лучи
раскрылись веером. Да, здесь
есть шанс осмыслить ход причин
и между – разглядеть подтекст.
Идут, подняв воротники,
в ночи прохожие. И Блок.
И сочинять как раз с руки…
И строки сматывать в клубок.
 

                                                … почти посвящение Б.

1623

Осенний день

Просеивая сотни слов, ищу не слово и не мысль.
Не разделяю свет и зло, не говорю в сердцах «уймись».
Порою завожу часы, порою тихий разговор.
Стряхну  с плеча  я на весы бессмысленности лёгкий сор.

 

Едва заметный взору пух, а кажется – чугунный столб.
Огромный выросший лопух прикрыл следы изящных стоп.
Вам кажется, похож на стёб мой легкий непредвзятый слог?
Но с каждым шагом скрежет стёкол, слышней… 
                                                         В том мудрости залог.

 

И тихий дворик городской и улица за лопухом.
Я управляю не тоской и зарастаю я не мхом.
Но пробуждает этот хруст, и побуждает, и влечёт.
И завожу, и тает грусть, из уст мелодия течёт.

 

Такая странная. Порой – не верится в её мотив
и падает, как пух, перо, и больше нет прерогатив.
И нет столпов. И есть столбы. И впереди осенний день.
И тени падают на лбы, и на лопух, и на плетень.
 

1624

Баллада о реке, руке и новом тренде

Начинаю с конца, ухватившись за нить.
Если мир этот бред, то о чём говорить?
Если ты – это я. Если я – это ты 
остальное неважно? Оставим понты
и понтоны не станем уже наводить,
нить с рекой одичавшей пытаясь сравнить.

 

Отдадимся теченью. Неси нас река.
Вот тебе моя вера, вот дурь… вот рука.
О другом я не буду. Другое внутри.
Берега пролетают, как время. Смотри.
Нет, не стоит вокруг. Посмотри мне в глаза.
Угадай, подскажи: всё чего я не знал.
Пусть изменит состав свой химический кровь.
Пусть мы вновь вспомним: небо – единственный кров.
Дом – не дом. Просто комната… Просто рассказ.
Книга пишется нами: легка и резка.

 

Нить тянуть и разматывать – долг и судьба.
Сомневаться? Выдавливать? Полно. Раба
и царя нам не стоит искать.
Ни в себе не в других. Карты бросив на скатерть.
Не хочу я ответы у них вопрошать.
Я хочу, чтоб река продолжала сверкать,
как своей чешуей старый мудрый дракон.
Я хочу иногда знать, что я – это он.

 

Вся проблема лишь в том, что река эта – ты.
У реки нету глаз, нету рук, нет мечты.
Все что может она – закипать и сносить
и, снося, продолжать путать нужную нить.
Я в реке лилипут, обалдуй, мальчуган
Ты забудь, что учил – не внимать берегам.
Ты, пожалуйста, верь им и капельку мне.
Ты, пожалуйста, бойся меня и камней.

 

Эти звуки похожи на сон и на бред.
Да, мы с этого начали. Бред этот – тренд.
Мы в потоке – не в чёрных глубинах морей.
Нам уместно нестись, повторяя «скорей».
Там пугают скитальцев кессонной болезнь…
Ну, а здесь лишь одно – пустота, бесполез…

 

Руку дай мне, река, руку дай мне, строка.
Я же дам тебе легкую стать ветерка,
научу не гадать, что здесь: рай или ад,
научу не смотреть без причины назад.
Тебе кажется берег – виденье. Обман?
Я уже говорил, и ты знаешь сама,
что так часто пространство – всего лишь момент.
Наши руки скрепляет совсем не цемент.

 

Этот пестрый клубок не распутать уже.
Небосвод перечеркнут хвостами стрижей
и мечтами и крыльями грозных комет.
Это время прильнуть. Если хочешь – ко мне.
И тогда не страшна станет нам пустота.
И в порядке вещей станет арка моста –
промельк, чёрточка, штрих, что остался вдали.
Ты прижмись… и не страшно, что что-то болит.
 

                                      Здесь так страшно и правильно быть…
                                                                                  Анна Щербак

1625

Под созвездием Дракона

Добрая сказка с печальным концом.
Надо ли делать такое лицо?
Кто нам подскажет, что будет потом?
Рыцарский плащ превратился в пальто.

 

Скоро рассвет. Прогорела свеча.
Ржавчину дождик смывает с меча.
Свергнут тиран. Стал звездою дракон.
Ветер коснулся пылающих крон.

 

Но не пугает нас этот пожар,
как и скользнувшее в комнаты «жаль».
Время свершений, ошибок, тревог.
Время сказаний… Вы слышите рог?

 

Там далеко дальше серых домов
прячется то, что случится давно.
Друг, просыпайся. Довольно дрожать.
Пробуй, пока спят твои сторожа.

 

Глупо себя представлять на коне?
Глупо не видеть далёких огней.
Факелы, всадники, гордость и страх.
Гордость… Она не сгорела в кострах.

 

Нету драконов и нету принцесс.
Лучше с тиранами… Странный процесс
проистекает во все времена.
Дверь… Свет сочится. ПриОТворена.

 

Снова и снова кончается фильм.
Пахнет не воск, а, увы, парафин.
Много ли, мало ли? Десять минут.
Сказки обманут? Да – не преминут.

 

Только он нужен нам – этот обман.
Ветки по окнам? Судьбы барабан.
Звук нарастает. Кончается сон.
Ветер крепчает. Скрипит колесо.

 

Каждый ошибся. Случается так.
Жизнь не игра, но цена ей пятак.
Глиняный, медный, латунный… Опять.
В сказке знакома нам каждая пядь.

 

Вот эта речка, и вот этот лес.
Вот скачет рыцарь. Опомнись и слезь.
Дай отдохнуть своему скакуну.
Может, и я на часок прикорну?

 

Сказка не сказка. Намёк не намёк.
Станет понятен нам этот урок.
Каждый ошибся, но смог осознать.
И осознанье сочится из сна.

 

Слёзы ли? Пот? Электронный планшет.
Гугл расскажет нам всё о душе.
И о драконах. И – этом кино.
Небо над крышами раСкалено.

 

Каждое утро на миг эта щель
жжёт. Это жженье в порядке вещей.
В сказке – герои смогли заплатить.
Исповедимы героев пути.

 

Нас восхищают отвага и честь.
Девушка спит на шершавом плече.
Страшный дракон – он же мудрый дракон.
Дальше?.. Рассвет будит нас ветерком.
 

1626

Неснятое кино

Она просыпалась в 4.09 
в течение нескольких жарких ночей. 
Она не пыталась хоть что-нибудь сделать.
Ей не было страшно казаться ничьей.
А ей так казалась. Увы, не без почвы.
Но почерк (да почерк) ничуть не дрожал.
Случается много в душе червоточин
и прочерк скрывает «бывает» и «жаль».

 

Она просыпалась и долго смотрела
на тонкие пальцы свои и часы.
И знаки рождались в движении стрелок.
И – их пониманье… А светоч росы
уже собирался в сияние утра.
И сон ненадолго касался ресниц.
И очень хотелось быть сильной и мудрой.
И время мелькало вращением спиц.

 

Куда оно мчалось? Ответ однозначный.
В тот день, где внезапно спадает жара.
В тот миг, когда прошлое станет прозрачным.
В пространство, в котором слова – мишура.
Она просыпалась… Мгновенье и вечность.
Смотрела сквозь кончики пальцев в окно.
Откуда я знаю? Поэта беспечность.
Желание встречи в неснятом кино.
 

                                                    4:09 — новое странное время
                                                                                Анна Щербак

1627

Рыбы над городом

Северный ветер и ветер Восточный 
рыбу пригнали сюда издалёка.
Рыба зависла. В трубе водосточной 
что-то урчит и клокочет. Поблёкла 
живопись ночи и резкие тени 
тают, бледнеют, становится утром.
Рыба почти задевает растения.
Рыба советует сделаться мудрым.

 

Сказано, сделано. Много ли надо.
Дело дурное – нехитрое дело.
Звёзды на ветках висят как гирлянды.
Верю – и ты их сейчас разглядела.
«Ты»… вместо имени, вместо надежды.
Местоименье – фактически рыба.
Сон не идёт, лишь приспущены вежды.
Рыба ждёт ветра лететь на Карибы.

 

Рыба ждёт ветра, а я жду посыла.
Мне очень хочется видеть и слышать.
Даже и не заикаюсь о силе.
Рыба всё дальше, а утро всё ближе.
Я не пытаюсь заглядывать в окна.
Я уважаю чужое пространство.
Ждёт моей мудрости старенький вокмен
Рыба велела мне быть беспристрастным.

 

Господи, может быть, хватит о чувствах, 
об ожидании неба в алмазах.
Мудрость мне дали. Чему-то учусь я.
В точку попал. С направлением промазал.
Помню – в музее я видел картину 
с самой красивой, возможно, мадонной.
Время как школьные карты пунктирно.
Не называй бесконечность бездонной.

 

Мало ли было натурщиц красивых  
в очень далеком семнадцатом веке.
Полно не будем, –  о чём попросил я.
Рыбы хвостами вильнут на поверке.
Где она бродит? За гранью всех мыслей.
Режет плавник спиной небо на части.
Перемудрил я? Слегка притомился?
Нет – я не стану о поисках счастья.

 

Ave Maria, я просто подумал…
Так не бывает. Мечты материальны.
Северный ветер восточному дунул.
Оба опять изменили реальность.
Вы догадались, о чём я? О встрече.
Мудрость… Бывают похожие люди.
Мне – актуальней превратности речи
Мне бы уменье мечтать без прелюдий.

 

Кто эти рыбы? Возможно, налимы 
коих я выпустил как-то под вечер.
Мы все художники неотделимы
от неприятия пространства «невстречи».
Раннее утро немножечко ранит.
Утром заметнее острые грани?
Всё же налимы милей, чем пираньи.
Кто эти люди загадочно странные?

 

Полно, светает и время развязки.
Время вносить в метафизику ясность.
В миг пробужденья путь сделался вязким.
Рыбами шмыгнули сумма и разность.
Западный ветер и, может быть, Южный…
Вам непонятно о чём я? О грани?
Девушкам, рыбам, художникам нужно
вязкое это пространство таранить.

 

В чём же здесь мудрость? Возможно, в приятии,
в трепете, в поиске и в ожиданье.
Рыбы мне шепчут: «Опомнись приятель».
Я по глазам провожу резко дланью.
Господи, рыбы давно ведь уплыли.
Даже налимы забились под камни.
Столбик прожектора. Зёрнышки пыли.
Я отраженья касаюсь руками.
 

                          Задумавшись, она смотрела мимо,
                          туда, где синева стекала с крыш.
                          И плыли, не спеша, минут налимы,
                          сбиваясь под меня, как под голыш.
                               Из моего стихотворения "Повторяющийся знак"

1628

Белая коллекция

Мы собираем монеты. 
Каждую ночь – по одной. 
Правда, порою их нету. 
Правда, порой половинки нам достаются.
Полушки.
Слушай!
Внимательно слушай
шорохи. Ночи безмолвье, 
в жилах пульсацию крови,
скрипы и звяканье… Право
нет у монет тех оправы
и серебро их желто…
Вы говорите: «Не то».
Вы горите не то, я говорю?
До рассвета – летом становится лето.
Осень – зимою.
Зима?..
Полно, ты знаешь сама –
перстни мне как-то не очень.
Просто мне нравятся ночи.
Ночью любой странник – юн,
даже с коллекцией лун
в старой заплечной котомке.

 

Профиль монеток тех – ломкий.
Время - почти скорлупа.
Наши движения – па.
Па… в Марлезонском балете.
…лето становится летом.
Кто говорит «…говорил»?
Мне ведь казалось – дарил
произнесенное слово.

 

Черпая ложкой столовой
луны из чашечки чая,
мы неизменно сличаем,
мы безнадежно встречаем
утра спонтанную речь,
нечто пытаясь сберечь.
Кто-то мечтает найти
и… получает пути.
Что загадал – получил...

 

Кто нас всему научил?

 

Что в этой жизни не делай –
раз в десять лет полубелый
стерхом вдруг вырвется стих.
Следом, возможно, «прости».
Да. Так и есть. «…отпусти!»
«Ваша Спидола свистит»…

 

Тонкий пронзительный луч.
Старый замызганный ключ.
Крики прощальные сов.
Щелкает время. Засов
к тику добавит свой «так».

 

«Трудной дороги… чудак».
 

                          Мы…  …утонем в пространстве, где спелые луны — 
                          камни в перстнях у юной, беспечной Фортуны. 
                                                                                  Анна Щербак

1629

Свирели в потёмках

Ночь нежна, а значит, режет души 
тонкими порезами без крови.
И мелодию (всегда одну и ту же) 
распыляет звёздами над кровлей.

 

Ночь нежней пронзительного стона.
Целый век я жду его подобье.
Не истома гонит прочь из дома.
Некто ушлый барабанной дробью.

 

Некто ушлый. Острым коготочком,
сам того не ведая, в потёмках.
Не ищите в иероглифах подстрочник.
Не пытайтесь понятое скомкать.

 

День сменяет ночь. Я жду возврата,
наполняя творчеством пространство.
Я учил урок неоднократно.
Все ответы сходятся к: «Ну, здравствуй».

 

В беспорядке волосы и люди,
листья августовские над всеми
нами на волшебном блюде…
Видит ли она, что я рассеян?

 

Я рассеян, свет рассеян, век рассеян
семенами, что давно уже созрели.
Вот и ночь. Черна во всей красе. Я
как и раньше жду свои свирели.

 

Иногда они в ночи играют.
Очень далеко и очень тихо.
Некто ушлый бродит рядом. С краю.
И пускает иногда шутихи.

 

Треск всегда сбивает с панталыку.
Вслушиваюсь. Вглядываюсь. Верю.
Ночь нежна. Порез… Порез – толика.
Ты откуда? Я?  …из этой двери.
 

1630

Сказка наизнанку

Всё начинается с мельканья, 
однажды сделавшимся брендом. 
Снега, спускаясь мотыльками, 
к весне становятся легендой
о той, которая однажды 
нарушит наши представленья. 
О той, что как-то сможет даже 
поведать Миру о Вселенной.

 

…Она сама была, как Космос. 
Когда о космосе писала, 
то осыпалась с неба косность, 
как мотыльки на одеяло.
Хотя светила в небе лампа, 
возможно, на веранде люстра, 
но мотыльки летели мимо,
как персеиды с неба шустро.

 

Такая странная волчица 
из старой сказки наизнанку, 
не жар, не феникс, не синица,  
не птица – значит не обманка. 
Всегда одна, всегда по краю, 
а по ночам во снах поэта, 
похожая на  половчанку, 
верхом на волке краем лета.

Такая странная легенда, 
безумная лихая песня. 
Волчица, птица, половчанка, 
мечта влюбленного поэта 
и муза мага-астронома,
познавшая бездонный Космос. 

В тени веранды молча гномы 
волкам расчесывали космы.

В тени веранды на границе 
Земли, Небес и странной веры 
она сейчас была царицей 
увенчанной прозрачной сферой. 
И звезды, словно изумруды 
сверкали волчьими глазами. 
А мотыльки опять летели
упорно, превращались в замять.

О Господи, как сны несносны, 
как сплетены в тугие косы. 
Как глубоки, почти как Космос.
Она – не потревожит росы, 
когда проснувшись на рассвете 
найдёт под снегом землянику.
Я выключу луну без спросу 
и к вою волчьему приникну.
 

                                                                       … А

1631

За час до поворота колеса

Человек идёт по улице пешком.
Человек идёт по улице давно.
Не с портфелем, не с кульком, не с вещмешком…
Растекается над улицей вино…

 

Растекаются над улицей слова
им несказанные век тому назад.
Странный привкус. Горечь? Нет – халва.
И пьянит цветущий где-то сад.

 

А вдоль улицы всё те же фонари
и деревья, чуть подросшие с тех пор.
Лишь один из фонарей сейчас горит
и глядят в глаза его в упор.

 

Всё гадает: «Отведёт – не отведёт!»
Не смеши, фонарь… Не на того напал.
Говорят, что он калач, который тёрт,
говорят, что пан, а не пропал.

 

Человек идёт один сквозь полумрак:
ни трамваев, ни троллейбусов, ни птиц.
Нету ни потерь, ни передряг.
Реки улиц сквозь квадраты черепиц.

А навстречу двигается день.
Он коснётся струн в его душе.
Час настанет воробьям галдеть.
Час настанет говорить «уже».

Поливальная машина сменит план
длинной-длинной улицы пустой.
В небе промелькнёт аэроплан.
Следом шепот: «Человек, постой».

 

А он скроется внезапно за углом.
Толи был, а толи не был: сон – не сон.
Лепестки черёмухи смело
ветром и велосипедным колесом.
 

                                                       … Александру Новикову

1632

Сквозное

Хочется сказать, а что не знаю.
Возразить хочу и не могу.
На душе печаль сквозит сквозная.
Вроде вниз… Так путь сплошной могул.

 

Белой пылью запорошено сознанье.
Лучше вверх по скалам к синеве.
Эх, несите по небу нас сани.
Эх, играй рапсодию Стенвей…

 

Чёрный, белый, синий, жёлтый, гулкий
мир – такой открытый и большой.
Я опять родился в переулке.
Я опять поверил, что с душой.

 

Почему? Да потому, что больно.
Ветер поцелует, пусть не так.
С песнею разбойничьей – разбойной…
И цена ей верю не пятак.

 

Правда внешне выглядит вульгарной,
и наивной, и порой больной.
Под вуалью лик, а звук гитарный –
приглушён сомнений пеленой.

 

Но любой туман с теплом осядет.
Пусть не сразу, пусть далёк рассвет.
Звук гитарный – спереди и сзади.
Он давно слетел в наш мир с кассет.

 

Так и наши мысли и желанья,
а порой и помыслы, взлетев,
юной девой кажутся нам славной.
Эх, побольше б нам подобных дев.

 

Да, побольше, пусть мы на их фоне
часто меркнем до поры пока.
Жду одну. Иду в ночи… Сифонит
И звенит. Струна, а не бокал.
 

1633

Пробегая внизу

У ветра бывают разные волосы:
рыжие, русые, пепельно-серые.
Люди болтают: о тайнах, о голосе.
Реже о запахах. Розами, серою 
пахнет. А мне чаще веет дорогою,
встречами, взглядами и расставанием.
Ветер приходит ко мне с недотрогою,
но не с жеманной. Спасибо вниманию 
ветра к моим незаметным сомнениям 
к детским потугам и, даже, к не детским.
Мне не хватает улыбки томления 
ветра. Похоже, пора оглядеться.

 

Кто-то пугает циклоном, торнадо.
Кто-то другой – снежной бурей и ливнями.
Я не скажу им: «Уймитесь, не надо».
Нечто упорно рисую я линиями.
Может быть, волосы? Здравствуйте, страница.
Как Ваше имя? Не слышно. Вой ветра.
Снова навстречу… когда мне на станцию.
Метры дорог и… и листьев конверты.
Что мне достанется? Что в них написано?
Рифмы волшебные? Девичьи тайны?
За кипарисами как за кулисами
вместо подсказок – цветов сочетания.

 

Ребус не ребус и резус не фактор.
Мы не одной с тобой крови бродяга.
Ветер бьёт в спину. Уймись хиропрактор.
Хочешь в лицо, Лягушонок? Бодяга…
Чёрные волосы. Белые волосы.
Крылья вороньи и ангелов крылья.
Это взметнулись обычные полосы.
Это надежды нас разом накрыли.
Ветер замолк и опять непонятно
кто и откуда принёс этот запах.
Кто-то рисует нам белые пятна.
Кто из нас выглядит тихою сапой?

 

Волосы ветра… Одна ли фантазия?
Думай художник, ищи и надейся.
Волосы ветра накрыли Евразию.
Это прочерчены ангелов рейсы.
Денно и нощно летают меж нами.
То, что разорванно снова связуют.
Девушка слушает стоя в пижаме,
глядя в окно… Пробегаю внизу я.
Ангелы, где вы? Растрёпаны чувства.
Рвёт ветер нежно цвета настроенья.
Рви, старший брат, но прошу, без сочувствия.

 

Волосы ветра… как символ терпения.
 

1634

Ребёнок в тумане

Не отрекаюсь от любви, от одиночества и… скверны.
Век крутит в небе колесо из звёзд, из солнца и луны.
Я никогда не обещал быть неразумным, но, наверное,
я знал… Поэтому опять иду вдоль белой пелены.

 

Лист превращается в туман, а строки в тени и качанье
того чего не разглядеть, того, что предвещает звук.
И мой неразличимый вой не говорит вам об отчаяньи.
Всё хорошо: его ведь нет, как нету встреч, как нет разлук.

 

А снег не тает никогда, как никогда не опадают
цветы черёмухи весной и листья клёна в октябре.
И не стареет никогда луна на небе молодая.
И кто-то плачет там вдали… Как в старом клипе некто Брель.

 

Простите… некто – это я. Не плачу. Исчезаю молча.
Вам оставляю детский смех и уношу немой вопрос.
Мне нравится так рисовать: чуть сероватым на молочном.
Мне нравится искать слова среди всклокоченных волос.

 

Я слышу шёпот: «Он о чём?» – и слышу возглас: «Эй, я знаю!»
Забавно. Что ж пусть будет так. Бывайте. Я иду искать.
Что там маячит впереди? Закат? Рассвет? Ледник? Розарий?
Пусть это будет океан. Пусть с ним коснёмся мы песка.

 

Застынет время словно шанс сложить слова в иные смыслы
для тех, кто ожидает свет, для тех, кто ожидает слёз.
Вот ветерок опять подул, волна прошла, рисунок смылся.
Простите, это вам гадать в серьёз я или не в серьёз.
 

                            Я сотворю землю, где любовь будет королём
                                                                                     Жак Брель

1635

Донна

Вечер и ветер вернулись домой 
лёгкой печалью и лёгкой истомой.
Что там творится вдали надо мной?

В небе бездонном спит юная донна.

 

Скоро совсем, пробудившись средь бездн,
кисточкой мягкой начистив до блеска
звёзды, дыханьем прогонит болезнь.
Не медицинскую. Словно нарезку

 

кадров, из мной ненаписанных строк,
вижу походку, движения, плавность.
К ним я бывал неоправданно строг.
Донна не может не выглядеть славной.

 

Донна не может прекрасной не быть,
не улыбаться по-детски лучисто.
То чего нет – невозможно забыть.
Ей суждено быть наивной и чистой.

 

Пишутся сказки под шелест в ночи
кисточки, платья, дыхания, морганья.
Донна, тебя различать – научи
или предам я себя поруганью.

 

Донна молчит, улыбаясь не мне.
не от гордыни, а просто не зная.
Строки, как линии сада камней.
Снова рисую в ночи допоздна я.

 

                   * * *

Вечер, и ветер, и ночь, и свечение.
Нету бездонного неба и донны.
Только как шрам горизонта сечение.
Только шаги, что слышны у кордона.
 

1636

Утро без обмана Казусный «палиндром»

Я надеюсь, всё у вас в порядке.
Я желаю вам любви и процветания.
Женщины не встретившейся прядки,
облаков закатных сочетания
будоражат чувства и желания
и… чуть стыдно признаваться, – но и мысли.
Не хочу – про грациозность лани.
Не могу – про окаёмку мыса.

 

Окружают нас простые вещи.
Расстановка… Не промолвлю: «Верьте»…
Говорят, что красный цвет зловещий.
Солнце в облака… Да будет ветер!
Все однажды вышли из пучины.
Все глядят и ждут ответа бездны.
Есть причина или нет причины…
Быть любезным лучше, чем помпезным.

 

Я – предпочитаю улыбаться
не наигранно, скорее как-то внутрь.
Солнце село. Блики серебрятся.
По воде и в небе – перламутр
растекается. И внешне всё в порядке.
А не внешне? Разве это важно?
Вот он я. Я не играю в прятки.
С потрохами. Не смущённый. Не отважный.

 

Мне и мною казус не обещан.
Все на что горазд – слова для книжек.
Кто о чём. Я?.. Про простые вещи.
Про любовь, про боль и с ними иже.
Всё в порядке, если в их повадке
различать сквозь вой и посвист: «Верьте».
«Как дела?» – да вроде всё в порядке.
Как и обещали: утром – ветры.
 

1637

Автору будет приятно "услышать" Ваше мнение:

© 1997 - 2020 by Mikhail Mazel

​В Соцсетях: 

  • Facebook Social Icon
  • Vkontakte Social Icon
  • Twitter Social Icon
  • YouTube Social  Icon