Внесение ясности
 

arrow&v

Дорогие Друзья! Перед вами мой 15-й хронологический сборник стихотворений.

Также внизу странички вы можете оставить отклик, воспользовавшись формой обратной связи.

Бабочки

Все стихотворения подборки

Воспоминанье о плюще

От ворот – поворот… Кто рискнёт – тот свернёт.
Солнца луч невзначай его в щёку пырнёт.
Тихо выцедив: «Чёрт!» – ворот быстро подняв,
он рванёт по следам уходящего дня.

 

От ворот поворот в новый день без любви, 
помня плющ, что фонарь у подъезда обвил,
помня скрип не петель, не потерь, не шагов,
помня лики людей. Вот те.. Б-г – вот порог.

 

От ворот – поворот. Кто сказал в никуда? 
Отворот пиджака он пронёс сквозь года, 
помня руку, что в лацкан воткнула значок,
помня взгляд и дыханье и… дальше молчок.

 

Приворот – отворот, игры в чувства и сны.
Он вступает на путь от сосны до весны.
И опять он соосен фонарным столбам.
И опять… ветер осень сдувает со лба.

 

День и ночь. Ночь и день. «Никуда» больше нет.
Кто-то пишет любовнице. Кто-то жене.
Что с того, что опять «от ворот-поворот»,
если знать что дорога одна лишь не врёт
 

1538

«Убедюсь» или «убежусь»?

Она обещала мне секс до женитьбы,
а я – идиот почему-то проснулся.
Порядок вещей мне сейчас изменить бы.
Мне все говорят, я немножко осунулся.
Ищу среди френдов Фейсбука: откуда-то
лицо незнакомки в сознанье возникло.
Сознанье… ведь знаю, что сам не зануда.
Исчезла, сославшись как в жизни на циклы.
Проснулся, её не успев разглядеть, я,
лишь понял, что всё что волнует – на месте.
В очёчках… тростиночка и неодетая.
Пишу, как прошу – отыщите невесту.
Её попросил замереть на мгновенье,
но в дверь (не во сне) как всегда постучали.
Отчаянье? Полно… Скорей откровенье.
Я поиск опять начинаю сначала.
«Я лишь убедюсь – мы подходим друг другу
и… можешь потрогать»… Сознанья причуды.
Глаза закрываю. Исчезла подруга,
и дождь за окном меня дразнит: «Не буду».

1539

Мизансценка

Зачем вы слагаете строки поэты

о том, что всё тщетно, о том, что мы слепы,

о том, что мы глухи, что нет нам прощенья.

Скрещение реалий, что  истин скрещение.

 

Тут дождь проливной за окном, тут метели.

Тут улицы в солнечный день опустели.

Гнетут постоянно вас чувства и мысли.

Рифмуются с мыслями реслинг и рислинг.

 

Рифмуются часто и сила, и слабость,

как, впрочем, рифмуются горечь и сладость,

как в прочерк легко вложить счастье познанья,

как почерк связует судьбу и лазанью.

 

Давайте не будем гадать и пророчить.

И в целом неважно длинней ли короче.

В прицеле лицо, а не фабула пьесы.

Нет ангелов? Грустно… Но нету и бесов.

 

Бог в помощь… Простите, Вы что-то сказали?

Присядьте. Откушаем рислинг с лазаньей.

Стекает, как день одинокая капля.

А с нею… в ней…  каждый участник спектакля.

                 … Доверься

                 …

                 … И тут же себя обретёшь,

                 Рисуя окрестной природы

                 Свой неповторимый чертёж

                                                 Давид Самойлов

1540

Орнамент

Разворот обычной книжки: красной или синей.
Обо всех, и всём на свете… Пусть вы не спросили.
Ветер рыщет над заливом, соснами, горами.
Если выше нам подняться – разглядим орнамент…

 

Две случайные страницы в жизни не случайны.
Сон уселся на ресницы, стынет чашка чая.
Возвращаясь в реку, в море  дважды, даже трижды…  
он без задних мыслей смотрит, не давая выждать.

 

Два случайных разворота. Верьте в знаки свыше.
Твердь на твердь. На букву буква? Очень тихо. Слышишь?
Надо верить всем оттенкам, обертонам, мыслям.
След босых ступней вдоль моря в памяти не смылся.
 

1541

Окуджава в Нью-Йорке или от Анны к Анне. (Нью-Йоркский зимний разговор с Анной и Надеждой об Окуджаве и не только)

Не плащ, а куртка… Зимний город и разговоры обо всём.
О трубаче, о том, что скоро мы ясность в этот мир внесём.
С чего всё началось? Пожалуй, с саксофониста на углу.
Я вспомнил строчку Окуджавы (про трубача). День сбросил мглу.

 

Возможно, это и не странно, но так сложилось с древних лет: 
к поэтам вдруг приходят Анны… Центральный Парк. Кабриолет.
Немноголюдно. Чуть прохладно. Ещё один саксофонист.
На ветках прячутся гирлянды. Звук так пронзителен и чист.

 

И мы чисты. Хотите – верьте. Стучат копыта. Кучер строг.
Рожденье дня. Рожденье ветра. Немой восторг. Рожденье строк.
А Анна? Анна мне внимает. Я счастлив гидом быть.  Фреза
подвластна многому. Прямая – ведёт вопросом:  «Что же за?»

 

За каждым словом Окуджавы его война, его любовь.
И в пыльных шлемах комиссары с знамён его смывают кровь.
И нам как будто не пристало вставлять меж песен «про себя».
Но пьедесталы и составы мелькают небо серебря.

 

Что рассказать тебе, Надежда, о нашей хрупкой тишине?
Мы обсуждали это прежде, мы кутались… нет, не в шинель,
а в курточки, в слов тихий отзвук, в с ним приходящий тайный смысл
простых вещей, и… скрип повозок дождь за окном ещё не смыл.

 

Он льёт и лёт от века к веку, и говорит, и бередит,
и вдруг выходит на поверку, что ничего нет впереди.
И пустота ждёт наших действий, и наших мыслей, наших слов.
А где-то Пушкин с Окуджавой судачат про добро и зло.

 

Мы бродим с Анной по Нью-Йорку, я говорю ей о Москве,
я ей приоткрываю створки окна сокрытого в листве
стихов пока ей неизвестных, и сам в них окунаюсь с ней.
Надеюсь, Анне интересно. Наш путь лежит среди огней

 

Рождественских, Нью-Йоркских  ярких: таких как твой, Надежда, взгляд.
Мы где-то меж Центральным Парком, Москвой, скоплением Плеяд
и незнакомою дорогой, ведущей в тихий городок…
… другая Анна смотрит строго: «Плащ застегни, совсем продрог!»
 

                                                                                             … А. А.

1542

Пусть будет… «Казбек»…

Он похож на комнату с люстрой и обоями.
Он похож на кем-то позабытый саквояж. 
Были или не были оба два изгоями?
Освежи им память  и… улыбнись, втемяшь.

 

Ёлка осыпается. Дым – не станет притчею.
Было или не было? Раз… Пусть будет чай.
Не смотри так пристально в саквояж коричневый.
Строчки возвращаются. Выходи, встречай.

 

Ветер новорожденный воет как ужаленный.
Почему не страшно нам, знающим семь нот
Женщины укутаны строчками не шалями.
Не шалим, не жалуем. Пусть нас всех сомнёт.

 

Пусть нам будет холодно, только не отчаянно.
Пусть не одичаем мы, слушая тот вой.
Он похож на комнату в час когда до чая нам,
в час когда созвездия шелестят листвой.

 

Удлиняя локоны абажур ссутулится.
Точки снега падают в точечки следов.
Он похож на комнату с выходом на улицу.
Он похож на комнату: грот под толщей льдов.

 

Тлеют, осыпаются, вслушавшись в молчание.
В комнате присутствует чувство, как слюда.
Чай остыл. Накурено.  Словно постучали… Нет.
Нет… не поздно в комнате прошептать вдруг: «Два».
 

                                           Я напишу…
                                           …в теченье двух недель
                                           у нас не прекращается метель,
                                                                   Юрий Левитанский
    
                                                                                     … Ю. Л.

1543

Как бы обо всём

Здесь в сумерках качается причал. 
Здесь теплоход кому-то прокричал. 
Здесь птица отозвалась в белой мгле.
Здесь абсолютно каждый на игле
идёт-бредет, потерянный, средь дюн.
Кудрявый и седой всегда здесь юн.
Здесь нет начала и конца времён.
Здесь только ты сейчас обременён.
Обременен желанием найти
законы сохранения пути.
Ну, а по правде – отыскать сам путь
под шёпот сосен: «будь и не забудь».
И не забудешь – так заведено. 
Стекает в море по небу вино,
и растворяется, темнея на глазах,
и знаешь ты, что сосны не в слезах.
И знаешь ты, что соснам всё равно,
что ты не можешь выпить то вино.
Ты чувствуешь себя средь них чужим.
И моря край – совсем не край межи.
А моря край – вместилища тревог
и обещанье, что вот-вот услышишь рог.
Вот-вот и протрубит всем нам Тритон
и море миллиардом синих тонн,
объять попробует и дюны и всех нас,
но не обнимет, как бы извинясь.
И Лунная дорожка задрожит. 
И ты попросишь тихо: «Расскажи»!..
И расскажу тебе, родная, как в ночи
над пенным следом альбатрос кричит.
Кричит, не понимая наших чувств,
что я за ним почти всегда лечу.
Лечу, то от  тебя, а то к тебе.
А небо скоро станет голубеть.
Пусть с ним светлей не станет глубина.
Ты руку дашь мне, и не нужно мне вина.

1544

Попутанная песня

Мне немножко обидно, что я не у дел, 
что никто вслед кибитке опять не глядел. 
Ну, а если сказал: «…Это кто-то другой!»
Ну, а если  другой – значит, я не изгой.

 

Мне немножко обидно не прятать лицо 
и по свету носиться бесплодной пыльцой.
«Эй, послушай, ты чем-то запачкал рукав!»
Отряхнул и пошёл, не меня отругав.

 

Ну, а в целом в Галактике всё хорошо.
Я сжимаю блокнот и скребу корешок.
И себе я молчу, что я в корне неправ.
Птицам в кронах не слышно пока топора.

 

И меня горевать не попутает бес.
И никто мне не скажет: «чудак и балбес»!
Да, немножко обидно, но только чуть-чуть.
И я счастлив, что сам никого не лечу.
 

1545

Посвящение одному (одному ли?) «О»

Взгляд круглых глаз: уставших, не совиных.
Так смотрит он, узнавший в жизни… смерть.
Он – странник, редкий в наших палестинах.
Он – обертон, умеющий смотреть,
и даже зреть, не в корень – прямо в души,
пронзая камни на местах сердец.
Он эти камни снова учит слушать…
и биться с частотою в пару герц.
Он слышит звук к нему летящей пули.
Не выдаст знанье взгляд округлых глаз.
Он примет эту пулю как пилюлю:
при этом всё как будто в первый раз.
Ему подвластны тайны и секреты
молчания и очень тихих слов.
Взгляд круглых,.. жгущих, словно сигареты,
как будто пробубурившихся сквозь зло.
Метёт пески сквозь рваные отверстья.
Навстречу тем пескам метёт снега.
И звуки возникают в этом месте.
И с ними проступают свет и зга. 
А нам, отвыкшим, всё равно не видно,
заметного ему в его тоске.
«Не сожалей, не думай, не завидуй,
Не повторяй, что всё на волоске».
Всегда один, …прямой, всегда по краю.
Красноречивый – даже со спины.
Не сомневайтесь – он всегда играет.
«Вы думаете… это… мы пьяны»?
Он так похож на ставший явью призрак,
на образ сыгранный и не ушедший в ночь.
Медали лун, развешены сюрпризом.
Медали – превозмогшим крик «отсрочь».
Так и живём, пытаясь не столкнуться 
и ожидая взгляд тех круглых глаз.
Тем временем… он смог нам улыбнуться,
но скрыла ту улыбку снова мгла.

1546

Прочь…

Прощальным  росчерком метлы 
умчалась осень восвояси.
До блеска вымыты котлы.
Нам путь её, увы, неясен.
Не ясень и не тополёк 
горюют об  опавших листьях.
Наш путь далек и не далёк.
Он просто путь – пускай  и мглистый.
Так отшлифованность бруска 
резца предвидит появление.
Отточенность зимы – резка
вблизи и даже в отдалении.
Мне о досуге недосуг
и о заботах мне кленово.
Держу я крепко на весу
компьютер новенький Lenovo,
а там внутри Благая весть,
стихов и графики наброски,
и хорошо, что где-то есть
любовь и прочие берёзки.
О сколько нам дано нести
любви, желания и чуши.
Настанет май – пора мести 
метлою пух и снова слушать
не птиц, не ветер, не грозу,
не  мыслей тайных повеленье.
Металл предчувствует фрезу,
а сердце гонит исступленье.

1547

Попытка пробуждения

…труп плавает в очке. Вонь заглушает вонь.
Здесь колокол звезде бубнит про «не трезвонь».
Бубнит и день, и ночь, глуша собой ландшафт
и трезвый здесь герой. Мне б с ним на брудершафт
глотнуть ночной тоски и сплюнуть в то очко…
Красноречивей слов – движение бочком.

 

В том мире правят бал не страх и не тоска.
Достойный пьедестал нам грязная доска.
А если кто рискнёт – не пьедестал так трон.
А в голове звенит: «Звезду узреешь – тронь,
метни в неё кирпич, гортанным воплем скинь!»
Пусть загадает «виш» возможный «некст оф кин».
И может этот сон на время схлынет в ад.
И запоёт щегол со звоном невпопад.
 

                                        обугленная слизь 
                                        накатывает за окном
                                                           Григорий Стариковский

                                        О чём говорит красноречивость тьмы?
                                        О необходимости упражняться 
                                                                                в красноречии
 

1548

Под утро

Чего ты боишься? Войны и любви.

Совсем не дождя и холодного ветра.

Ещё я боюсь говорить «селяви»

и собственной просьбы: «…мне больше не верьте».

Боюсь повстречать тебя (знаю - смешно).

Вопроса боюсь: «Вспоминал?» «Ежедневно».

Ты знаешь... Ведь грусть моя просто пшено,

которое всуе склюётся… Мгновенно.

 

Мне кажется, я никогда не любил,

но помнил зачем-то все встречи и взгляды.

Ах, ель моя ель… Я рога не прибил.

Олень, для чего ты уносишь гирлянды?

Я счастлив тому,  что даровано мне

сомненья всегда превращать в удивленье.

 

Светает. Дождь иней смывает с камней.

Сереют под утро в камине поленья.

              …Ель, моя Ель – уходящий олень

                         из песни Булата Окуджавы

 

 

                  …многим

1549

Вараны на снегу

«Этюд последней ночи января».
Тревожное мерцание экрана.
Улыбка,.. и слова из букваря,
и на снегу следы хвостов варанов.
Увольте, Вы давно на Комодо?
Я нет, я Вам рекомендую Паганеля.
Погода… Время зреть не от и до,
а на варанами протёртые аллеи
внизу под замутнённым чуть окном
вслед январю, глядящему влюбленно.
Ну что, сэр Жак… по маленькой. Всплакнём?
А лучше посмеёмся. Будет. Полно.

1550

Крошки и птицы

Стою и плачу, слушаю Превера. 
Мне кажется, что Мир опять похож
на солнца блеск в глазах твоих, на веру,
а после на луны блестящий корж.
Я так боюсь тот блеск и корж увидеть, 
запомнить и с собою унести.
Кто говорит: «Всему виной флюиды?»
Кто удивляется, что не скрипит настил?
Кто слушает не плеск ночных течений
и видит в кронах петь готовых птиц?
Хрустит печаль, как сладкое печенье.
Блеск крошек в лунном свете у петлиц.
Расстёгнут ворот, шарф зажат в ладони,
растрёпан снова непослушный чуб.
Лишь эта ночь надежд моих бездонней,
но и её мелеть я научу.
Я научу не плакать, а смеяться
и не мелькать далёкие огни.
У нас получится. Не стоит снов бояться.
Прошу, дай знак. Задумайся. Моргни.

1551

Cum Deo…

Ей бы найти своего Модильяни. 
Только непьющего, если возможно.
Мир оградить от его излияний.  
Громкое – часто становится ложным.
Пусть он рисует паденье ресницы. 
Пусть он рисует цветок у запястья.
Пусть ей (пока он рисует) – не спится. 
Пусть её мИнут рутины напасти.
Дай ей Фортуна придумать такого… 
нового,  личного, в чём-то наивного.
Чтоб его взгляд к ней был робко прикован.
Только… без винного и без невинного.
Дай быть ему не моделью, не музой 
и (по возможности не Галатеей).
Дай понимать ему что-нибудь в музыке
и… быть умеренно страстным в затеях.
Ей бы создать его гибкостью стана,
плеч томной слабостью, чёлки свободою.
Дай… оставаться ей нежно престранной!
…дай им однажды сродниться с природою,
с городом, с улицей, с комнатой, с лампою
тени бросающей томно и трепетно.
…быть не залапанной и не заляпанной.
Быть его шёпотом ставшим не лепетом.
Ей бы создать своего Амадео, 
Пабло, Огюста, Рене?.. Леонардо .
Ave Incognita.  Тише… Cum Deo.
Дай им друг другу стать робкой наградой.

1552

Одалиска под снегом

Снег превратится в дождь, дождь превратится в слякоть
и станет на душе неясно, но светло,
и спустится со звёзд желание лялякать:
дождинками в ветвях заИскрится. Пальто
мелькнёт в окне. Ты кто? Молчит немой прохожий. 
Ему не до меня, а мне опять до всех.
Снег превратится в слог, слог превратится в кожу,
и собственно зачем дался мне этот снег?

 

Он падал много раз. Обещан он и завтра.
Ему не до меня. Ему не до кого.
И он не скажет всем, кто настоящий автор
моих дрожащих строк. My dear, can I go?
Простите, мистер снег, Я с Вами на английском.
А Вам любой язык, что звёздам гладь да тишь.
Скамейка под окном совсем как одалиска.
Рисуешь, мистер снег? Рисуешь и летишь.

 

Прохожий убежал, а мне пальто не нужно.
В свои за пятьдесят я ушлый мальчуган.
И я присочиню, что снег пришёл на ужин
и с одалиской той танцует мне канкан.
Он после, став дождём, без тени сожаленья
своё творенье смыл и вытек в водосток.
А я, так и не смог познать науку лени.
Похожий на него взял из стола листок.
 

1553

Казус

Вот женщина, которой как бы нет,
но в данный миг она весьма реальна.
Звучание прелюдии хоральной
и в небе положения планет
не объясняет казуса. И всё же
я на неё внимательно смотрю.
Она, меня не замечая, шепчет: «Боже».
Корабль ждёт. Водой наполнен трюм.

 

Пускай Вояж сквозь ночь не станет сном.
Пускай не обо мне она не страждет.
Наполнен трюм водой. Откуда жажда?
Откуда столько яви в наносном?
Вот женщина, с которой я - не я.
Её я не касаюсь. Снова казус?
И что я помню? Помню, как смеркалось.
Как не желал суть казуса понять.

 

Вот женщина: её я как бы знал.
Не намечтал, не намолил и не придумал.
Вот женщина: прелюдий звёздных сумма.
Звучит банально слово «новизна».
Вот женщина и что ещё сказать?
Вся эта ночь - сплошной банальный казус.
Я перед женщиной сейчас ни в чём не каюсь.
Но этот взгляд… Так смотрит стрекоза.

 

Хоральная прелюдия в ночи.
Под Баха можно многое позволить.
Она твердит: «На всё Господня Воля».
А я твержу: «Молчи… Нет - не молчи».
Вот женщина, которая опять
почти реальна и застыла в ожидании.
Мой взгляд скользит, и розовеют здания.
В чём казус? В том, что вновь упала прядь.

1554

Рост эвкалипта

Не стоит проникать в сознанье 
ни гениев, ни чудаков.
Боязнь наград и наказанья,
боязнь дрожания веков – 
не трусость и не осторожность,
а завороженность в ночи:
попытка окунуться в сложность.
Ничьи не будет. Мы – ни чьи.
Не чаяно коснётся веко
дрожащей зыбкости небес.
И не курсантом на поверке,
не гордым кавалером без
вполне заслуженных регалий
ты рот откроешь глядя вверх.
Ты не услышишь, как ругали:
тебя ли?.. Мир не без прорех.

 

Твой рот открытый – не молитва,
не сетованье, не хула.
Пока суть дело – эвкалипты
взметнутся. Сведена скула.
Тоской? Предчувствием улыбки?
Давно обещанным дождём?
Сочится патокою липкой
ночь… Мы её сейчас не ждём.
Не ждём в ней стоя и надеясь
на просветление в душе.
И откликом на выдох: «Где я?» –
вдоль кромки заалеет щель.
И кобылицей пегой слово
(не гения, не чудака)
метнётся прочь, сорвиголово:
свободное, без седока.
 

1555

Есть в кого или Тандем

– Мой внутренний мальчик, скажи мне, зачем ты вечно куда-то спешишь?
– Ты знаешь, наверное, просто боюсь прозябнуть в звенящей глуши.
– В звенящей глуши? Мы с тобою живём под взглядами тысяч окон.
– Да знаю… С утра в них стучится луна, а к вечеру рвётся дракон.
И даже открыты они иногда. В них даже слышны голоса,
а мне одиноко. Мне кажется… – Что?.. – Что в окнах пропали глаза.
– Ты много хочешь, мой славный малыш. – Мне есть в кого… много хотеть.
– И что? Ты попросишь?.. – Не стану… – Услышь!.. – Я слышу: играет квартет.
Квартет сторон света. Квартет наших чувств. Квартет. …у стихий я учусь.
– И что? – Я поверить им  страстно хочу – И?.. – Верю. – И?.. 
                                                                             – Сам видишь – мчусь.

 

– Малыш?.. А ты помнишь, что ты не один? Что кто-то всё время с тобой?
Нет-нет, я не против, мне нравятся бег… по кромке. Песок и… прибой.
Ну, что по рукам? – По рукам. – В добрый час.  Ты снова в полуночный рейд?
Ну-ну, я согласен, я даже готов. Я сделал в планшете апгрейцд.
Поведай мне сказку о третьем окне, в котором не спит океан,
а после (со старым планшетом в руке) дадим мы отпор дуракам.
Я выложу сказку твою в мой фейсбук. И фотку. И новый стишок.
Ложись, наконец: (мне ведь рано вставать) мой неугомонный дружок.

                 Третье окно выходит к океану
                 из песни «Три окна» группы «Машина Времени»
                 Послесловие к моей книге «Монологи с Макаревичем» 
                 Пять лет спустя после выхода книги и 45-летия группы

1556

Прикол

Он очень длинный и немножко лысый.
И у него до боли хитрый взгляд.
И за его спиной лежат кулисы 
и прочее созвездие Плеяд.
Он иногда стоит в костюме клоуна, 
а иногда сидит в цветном трико.
И мы его улыбкой избалованные
ведёмся на неё весьма легко.
А он, лоб почесав высокий, с легкостью 
из слов совьёт канат и взмоет ввысь.
И, позабыв о соли и прогорклости,
поймём мы все откуда мы взялись.

 

А где-то за… Там… далеко-далече
ночуют на приколе корабли.
Над кораблями дремлет тёплый вечер,
приподнятый дыханием Земли.
Помедлив чуть, он устремится за море
туда, где нет, а может быть и есть.
Нет – не дворцы из хрусталя и мрамора,  
а просто доброта, любовь и честь.
И хитрый взгляд, вдруг ставший очень грустным
охватит разом весь притихшей зал.
Исчезнет он как не был: с лёгким хрустом.
А в чём прикол?  Увы, не рассказал.
 

                                       Что толку зря болтать про истину, 
                                       а вдруг она и вправду в том,
                                       Чтоб нацепить колпак на лысину 
                                                        и стать гороховым шутом.
                                        И в даль брести дорогой длинною, 
                                                        чтоб наяву, а не в кино
                                               Алексей Иващенко «Песня про клоунов»
 
                                               Алексею Иващенко

1557

Пуще… (сюжет для «передвижников»)

И хочется, и колется, и можется бежать 
туда, где за околицей заполнилась межа
водою грязной талою, замёрзшей по верхам.
Туда, где словно просится совсем не слово храм.

 

Не светится, не теплится, не колется, не жжёт
и даже бережёного совсем не бережёт.
Но жмёт запястья дружески и щиколотки всем
кто с виду не пугается угрозы детской: «Съем!»

 

Пока еще не сказано, что всё предрешено, 
но разные пернатые клюют давно пшено,
а то, что не доклёвано, слизнёт ночная мгла,
слизнёт, как есть, в открытую, а не из-за угла.

 

И как кому аукнется затихшее «ку-ку»?
Ведётся всякий верящий заставке «на веку».
И веки наливаются пренебрежённым сном.
И ведь всего хватало нам и в первом, и в мясном.

 

Наденется, затянется. Согреет? Может быть.
Надеется купившийся на магию трубы.
И хрустнут лёд под пятками и ветка под локтём
«Ты далеко?» – молчание:  «Ты как?..»  
                                                     «… да всё путём».

 

Кому-то померещится, а кто-то различит
за вспыхнувшей зарницею ключи или мечи,
и шорохи, и всполохи, и страхи, и стихи,
и за межу направится такой вот «от сохи».

 

Пусть верится, и спорится, пусть вертится волчком.
рассыпанное по небу снежинок молочко.
Пусть мечется и метится взошедшая луна.
Стихают обещания «по полной» и «сполна».

 

И всё-таки хохочется. Оттенки? Их не счесть.
Да хочется и просится игра со словом «честь».
И те, кого по отчеству, и те, кто без имён
путь держат за околицу, и что им ход времен?
 

1558

Последний зонт

Французское кино, шансон продрогших улиц,
последний яркий зонт и первый снегопад.
Поток размытых лиц. Не хочется мне Гуглить,
не хочется мне знать… Тот снег – гомеопат. 
Всего два три штриха, отдельные снежинки.
Мир замер. Мир не ждёт. Все обратились в слух.
И сквозь монокль всем не различить ужимки.
Возможно, их и нет. Как нет и оплеух
в порывах ветерка. Снежинки те ласкают. 
Недолго. Что с того, что всё запорошит.
Пускай… Ну а пока, спускаясь не мелькают
поймай одну из них. Попробуй не спешить. 

1559

Рядом…

Крупными хлопьями падает снег,
мало что зная про страны ОПЕК, 
мало что зная про нефть или газ.
Где-то за снегом летает Пегас.
Мёрзнет. Не знает, зачем это всё
сыплет, не ведая просек и сёл,
быстро и медленно в поиске лиц
от полустанков до шумных столиц.
(Тоже мельканье, лишь ракурс иной.)
Мёрзнет Пегас: он сегодня немой.
Молча, упрямо спускается снег.
Мы превращаемся в некое «все».
Некто упрямый пытается – в «я».
Чья это блажь? Вне сомнений – твоя.
Ищет Пегас в чехарде одного,
рядом с которым он, топнув ногой,
снег отрясая опустит крыло.
Молча избранник напишет: «мело»
или иные слова про метель,
время, страданья, надежды, постель,
девушку, чувство, растерянность, свет,..
ржанье Пегаса не слыша в ответ.
Падает снег, не спеша семеня
в поисках ночи и в поисках дня.
То и другое ему чистый лист.
Падает снег. Как заправский стилист
с новой коллекцией входит в наш Мир.
Лица задрав к небу, замерли мы.
Трудится в небе упрямо сверло.
Только бы крылья коню не свело.
Страны ОПЕК и другая земля
тонут в снегу посреди февраля.

1560

Огонёк у излучины

Когда река не Стикс.
Когда гранит не Сфинкс.
Когда глаза в глаза –
курчавится лоза
и гонит бес скользить
вдоль берегов в грязи,
вдоль завтра и вчера,
вздыхая «чур-чура».

 

Когда любовь не сон 
и нет вокруг персон,
и ты не Б-г, не царь –
смешно тогда бряцать 
доспехами, будя
зачинщиков бодяг,
бродяг, котов и псов,
и слушать крики сов.

 

Задёрнутость гардин.
Курносость Буратин.
Нависший первый снег.
Сосульки по весне.
Пропоротый очаг.
Цветы раскрытых чакр.
Оставленный косяк.
Плыву на зов. Босяк?

 

Весло ещё не плеск.
Взгляд вдаль ещё не блеск.
Туманы на оси.
В них шепот «не проси».
Да – холоден гранит,
но он тепло хранит
придуманных шагов…
Один. Другой. Багров

 

рассвет? Другой вопрос?
Он в эти камни врос,
как в отраженье киль.
Излучина реки.
Лучина догорит.
Есть шанс поговорить.
Ты спустишься к реке
с фонариком в руке.
 

1561

Неловко (Подковки)

Мне как-то неловко себя уважать 
и думать, что я что-то стою.
Слетают снежинки, тихонько жужжа.
Деревья стоят на постое.
Им внешне спокойно. Не гонит никто
прочь. Ветер порою лишь клонит.
Им машет соседская Маша платком,
и окон хранят их иконы.

 

Мне как-то неловко порой… находить,
находками после делиться.
Даю, а как будто беру я кредит 
и рушу чужие традиции.
Я лгу себе, что зашиваю я брешь,
латаю я тент небосклона.
Но слышу опять: «Осторожнее режь!
Пожалуйста, будь благосклонней».

 

Живым по живому, по пальцам своим 
травинками, краем бумаги.
Пусть каждая строчка, что храм на крови.
Пусть каждая муза из манги.
Но вот потускнели иконы в ночи,
погасли в них нимбы и лики.
И в этот момент (пострашней саранчи)
влетают в калитки толики.

 

Они не скрываются в сетке ветвей,
меж лавочек в лужах не шпарят.
Они гнёзда вьют на моей голове
и там собираются в пары.
И я извиняюсь за то, что узрел,
услышал, увидел,  запомнил.
Мне кажется, где-то играет свирель
и скачут незримые кони.

 

А Маша? Мы Машу забыли почти.
Уже ли платочком не машет?
Я всё не решаюсь сказать ей: «Прочти!» –
и то, что других она краше.
Мне как-то неловко себе угождать,
любить себя. Правда, неловко.
Толики  исчезли. Просили не ждать.
Стихают в рассвете подковки.
 

1562

Первомарт

Скрипом качелей разбудит весну.
Вряд ли сегодня я снова усну.
То ли трамвай, то ли с крыши капель.
Канул февраль и явился апрель.
В тоненьком контуре контурных карт 
спрятался мальчиком маленьким март.
Спрятался в шкаф платяной и уснул.
Видимо он и приснил нам весну.
Велосипедный в кармане звонок.
Маленький мальчик опять одинок.
В куче друзей в окружении родных.
В том одиночестве нет западни. 

 

Здравствуй! О чём ты поведаешь мне?
Время настало сложить из камней 
замок воздушный, песочный, из роз.
Мальчик опять ты немножко подрос?
Трудно дремать бородатым в шкафу.
Мальчик, пока есть возможность – кайфуй.
Учится мальчик читать между строк.
Путь нанесен. Приготовлен урок.
Велосипедный звонок не звенит.
Мальчик,  попробуй себя извинить.
Камни для замка не тянут карман.
Спрятанный март баловство – не обман.

 

Вы не забыли, тут речь обо мне.
Дырочку я проколю на ремне
и расстегну тесный ворот… Весна!
Ты меня помнишь? Тебя я узнал.
Время разбрасывать и собирать.
Время стелить аккуратно кровать.
Мирно игрушки в шкафу улеглись.
Был бы камин – были б в нём и угли.
Март притаился у нас во дворе.
Что ему видится? Контур дверей.
Слышится первый весенний трамвай.
Мальчик пошире глаза открывай.

1563

«От-кутюр»

Как много нерождённых строк 
ушло на северо-восток 
туда где солнца яркий круг
восходит из пучины вдруг.
Туда где копятся века. 
Туда где вопль Эврика 
пронзает тишину тех вод.
День совершает переход.

 

Я напишу под скрипки вьюг,
что ветер строчки снёс на юг.
Всё это право ерунда.
Те строчки канут в никуда,
как и придут из тех же мест.
Не выдаст Бог. Свинья не съест.
И нет ни прежде, ни потом
в том вопле в сотни килотонн.

 

И что мне Запад и Восток.
И что мне напускной восторг.
И что мне радость и печаль.
Не сорвана ещё печать
и капает на лист сургуч,
как свет луны на профиль круч,
которым имя Забытьё…
Ночь точками над i и ё.

 

И собственно в который раз
пишу про «здесь» и про «сейчас»,
стараюсь избегать купюр.
Я не гонюсь за «от-кутюр»,
хотя сам в чём-то кутюрье.
Хотя бы – в этом вот тире.
Хотя бы в том, что сам упрям.
Курсор моргает. Бел экран.
 

1564

На пороге полной тишины

Не слыша наших слов, сарказма, злого смеха,

признания в любви, восторгов, чуши, лжи,

он медленно идёт, ночь, ветер не помеха,

он сам их создает, он пробует служить

неведомой другим волне несущей время.

Оно слетает прочь муаром мелких брызг,

и это боль в груди не объяснится рвением,

нет смысла объяснять, уже разбившись вдрызг.

Но мокрая трава, и скользкий скол гранита

внушают, что не зря шумит в ночи прибой.

Не слыша сам, несёт их нам - любви хранитель.

Стихают боль и грусть в душе наперебой.

Его изобразят нахмурившимся грозно.

А он совсем не хмур, и зверь совсем не зверь.

Стекает звук в ночи каскадами и гроздья

холодных вечных звёзд, распахивают дверь.

                4-й концерт Бетховена. 2-я часть

1565

Встреча у затона или Львы на рассвете

Игра в слова всегда игра в слова
(написанные молоком и кровью).
Спускаюсь я к реке тропой коровью 
походкою растерянного льва.

 

А что река? Она себе рычит.
Несутся незаметно глазу тонны.
Но иногда на берегу затона
звон колокольчика немного нарочит.

 

Игра в слова несёт покой и боль,
а с ними понимание и радость.
Река длиннее слов. Последних краткость –
штрихами на поверхности рябой.

 

Река из слов и мыслей унесёт
сиюминутное и вечное, как листья.
Звон колокольчика, возникнув, удалится.
Он простотой опять наш мир спасёт.

 

Не клятвы и не тайнопись. Игра.
Река в движении воды неутомима.
А львы? Проходят горделиво вдоль стремнины.
Рассветный час. В саванну им пора.
 

«Уставший дождь» 
Шесть стихотворений Памяти Аркадия Эйдмана

«Уставший дождь» 
Шесть стихотворений Памяти Аркадия Эйдмана

Лучшее мгновение

Обычный вторник. Дождь идёт с утра.
Здесь и сейчас — осенний день унылый.
Ну надо же… а сердце не забыло
шепнуть с улыбкой: «Это всё — игра,
в которой точно можешь победить,
сумев подняться над собой вчерашним».
И вижу я, что нет мгновенья краше
того, что на меня сейчас глядит.
                                Аркадий А Эйдман

1566

Движение плечом

Не в согласии, не для, не вопреки… 
жизнь струится профилем строки.
Сделай вид, что ты к теченью не причём,
незаметно поведи вверх вниз плечом.
Напряженье этой ночи сбрось.
Скрипнет дверь. Что дверь… земная ось.
Город на рассвете так красив.
Ветки в каплях света. Не тряси.
И на миг другой умерь свой шаг.
Приглядись. Замри, едва дыша.
И, запомнив, вновь продолжи путь.
А забудешь капли? Что ж… забудь.

«Уставший дождь» 
Шесть стихотворений Памяти Аркадия Эйдмана

1567

Решая или разрушая

Два-три коротких разговора.
Чу, ангел обронил перо.
Как Архимед, найдя опору,
он повернёт им грусть. Пьеро,
дождавшийся своей Мальвины.
Пьеро, нашедший лунный свет.
И бра, свисая гривой львиной,
вдруг превращается в корсет
на талии… Опять светает.
Пугает предрассветный цирк.
Канат пред ним во тьму взлетает
прочь, как и блики-сорванцы.
Под куполом в зеркальном шаре
печали каждой скрыта грань,
решая или разрушая.
Не суть. Что суть в такую рань.
Печали сыплются, как пудра,
под скрип бегущего пера.
Пьеро вдруг делается мудрым.
Та мудрость, словно Мир, стара.
Прозрение, как боль, внезапно.
Скрипит в песке арены вздор.
Как только круг порвётся рампы – 
начнётся долгий разговор.

«Уставший дождь» 
Шесть стихотворений Памяти Аркадия Эйдмана

1568

Момент преломления

Не говори слова прощанья.
Приветствия не предрекай.
Не стоит суть тянуть клещами,
плетясь в хвосте у ветерка.
Не стоит врать и сомневаться,
бояться, ждать и обещать.
Пускай дождём гремит овация.
Пускай смывает он печать
с конверта с тайными мечтами
оставленного на крыльце
Однажды даже дождь устанет
и сам изменится в лице.
И мир застынет в изумленье
и ты, немножко в стороне.
И солнц далёких преломленье
поманит… Почему бы нет?

«Уставший дождь» 
Шесть стихотворений Памяти Аркадия Эйдмана

1569

Час без вопросов

Спокойствие мудро, хотя с этим можно поспорить.
Гармония часто сокрыта в приятии хода.
Он больше не просит ни манны небесной, ни точки опоры.
Он больше не ищет, но так выпадает – всё время находит.

 

Ответы? Навряд ли. Ответы, простите, – мираж и обманка.
Оттенки и звуки? Пожалуй. Он в сборе их истинный дока.
Спускаются листья, им следом – снежинки. Играет шарманка.
И двор, и скамейки, и окна,  и люди, как цифры в судоку.

 

Все суммы сравнялись. Все разности вычлись. Остались лишь тени.
Они не тревожат, они не пугают. Им свойственна томность.
И что остаётся? Свои же рисунки повесить на стены,
и час или два провести без вопросов: ни, «где мы», ни «кто мы».
 

«Уставший дождь» 
Шесть стихотворений Памяти Аркадия Эйдмана

1570

Простые звёзды

Звезда пролетела. Простая звезда.
Под ней пролетели, гудя, поезда.
А с ними летели дымы и столбы
и к окнам прижатые детские лбы.

 

И в этом мелькание судеб и трас
летели созвездия радостных глаз,
летели приветствия дням и ночам,
и каждый кричал, даже если молчал.

 

В молчании прячутся звуки и свет,
и скрип перемотки любимых кассет.
В молчании каждый находит себя
и смотрит вокруг, Мир слегка серебря.

 

И лошади скачут без устали вдоль.
В их огненных гривах и радость и боль.
Но цокот копыт затихает вдали.
И долго над полем висит сердолик.
 

«Уставший дождь» 
Шесть стихотворений Памяти Аркадия Эйдмана

1571

Про непонятный мир стрекоз (Поэтесса)

Тело девушки сожрали муравьи.
Стала девушка к рассвету стрекозой. 
Пробуждаясь, слышу: «не реви,
я вернусь, как грянет мезозой».
У неё такая маленькая грудь.
Сводит спазм мою вспотевшую ладонь.
Не писать стихи, поверь, огромный труд.
Не хотеть невыносимо. «Только тронь».
Ну а если не читать, а лишь смотреть.
Так красива на рассвете стрекоза.
Если зеркальце получше протереть.
Если снова ничего ей не сказать.
А слова они ползут, что муравьи.
Все на месте и упорно тащат суть.
Почему она не пишет о любви?
Хочется росы в глаза плеснуть.
Так красива. Так печальна. Так горда.
И, похоже, счастлива. Б-г с ней.
Но живём мы в разных городах.
Росы разные мы топчем по весне.
Пусть ветра коснутся её кос.
Сфер упругость взгляд волнует пусть.
Не изведан, не изучен мир стрекоз.
Что до снов её – они… моя лишь грусть.

1572

Пятая полночь

Всякий раз, являясь мне во снах, Вы меня пугали и манили.
За окном артачилась весна, под окном скопилось много пыли
потому, что я не подходил к окнам вечность и четыре ночи,
потому, что если и следил, то за тем чтоб был послушным почерк.

 

Вы во сне твердили мне про боль. Я хотел, но не умел утешить.
Мы молчали и наперебой, день и ночь, как конный и как пеший,
то болтали каждый о своём, то опять надолго зависали.
Свет сочился сквозь дверной проём, и пылинки в нём чарльстон плясали.

 

Рыжая как осень, как зима… белая пребелая блондинка,
пыль не пыль – не снег, не бузина. Тают в уголках на окнах льдинки.
В их бездонности не разглядеть людей и… друг друга. Сомкнуты ресницы.
Я не видел Вас в том талом льде, не пытаясь Вам в ответ присниться.

 

За окном артачилась весна, разрывая души страхом в клочья.
Пустоту зажав, как талисман, я боялся подглядеть в подстрочник.
Я боялся свой разжать кулак. С улицы казалось, что я спятил.
Не касаясь тем добра и зла, каждый ждал, как манны, ночи пятой.
 

                                        … вспомни, как полночь во мне бушевала
                                                                                        Анна Щербак     

1573

Поиск баланса

Зима уходит, но берёт своё:
вернее отдаёт дождём и снегом.
Вы ждёте настроения весеннего?
Оно придёт, но а пока совьёт
на окнах нечто наподобье тюля
и вдруг испачкает его весна-чистюля.
То тут, то там проталин чернота
потёртостями на крахмальной блузке.
Идёт весна. Идёт тропинкой узкой.
Тропинки очень чёткая черта
ведёт. Куда? Она ведёт к трамваю,
а дальше рельсы, дальше путь к метро.
Те рельсы тоже сделались чертой,
хотя они на деле параллели.
Стучат колеса: «Что вы в самом деле?
Вы в самом деле ждёте новых встреч?
Вы в самом деле слушаете речь
всё чаще с крыши капающих капель?
Выходит, что вы слышите капель?
Выходит, что опять пришёл Апрель?
Выходит?..» Очень многое выходит. 
Трамвай тем временем привёз всех нас к метро
и мы вошли, как есть, в его нутро.
Так входят в подсознанье наши мысли,
так входят и выходят точно так… 
Цена всему была тогда пятак…
Ну а сейчас? Сейчас, увы, не знаю…
Тех линий вязь на памяти резная,
не тающий с весной узор потерь.
Но не об этом я хотел… Слова не те…
А те слова на толчею похожи.
Как очень разные спешащие прохожие.
Они толкаются, я говорю: «Привет!» – 
и подставляю тёплому я ветру
лицо. И говорю: «Прощай, Зима.
Ты присоединишься к белым зимам!»
Вдоль линий улиц взглядами скользим мы,
ища баланс томленья и ума.

1574

Стежок на полотне дороги

Если не Б-г, то Космос. Если не Космос… Клубок
катится в метре под горку в ритме движения ног.
Травы вздымаются к небу. Звёзды слетают порой.
Облако – белою нерпой. Прорубь луны над горой.
Как две прозрачные капли, в небе бездонном – глаза.
Ветер, махнув своей лапой, страхи и чувства слизал.
Сделался мир первозданным. Голос, позвавший, – притих.
Падает тайным заданием, вечности тоненький штрих.

                                                                   Юле и Александру

1575

Если не Гуглить на слово Кассини

Кольца Сатурна: мишень и манок.
В окнах открытых – трамвайный звонок.
Миг переменки. Момент перемен.
Взвесить сомнения поможет безмен.
В скрипе приподнятых к небу пружин
утро забрезжит и задребезжит.
Что-то промчится, мелькнёт под окном.
Утро в него впрыгнет серым конём,
и отразится от стен и шкафов,
и соскользнёт с радуг тёплых шарфов,
(брошенных ночью в прихожей на стул)
к нам, избежавших весенних простуд.
Утро коснётся руки. Наконец
кончилось время оконных колец:
да – утеряли свой нимб фонари.
Интерференция вовсе не фрик,
как долгий отзвук порвавшихся струн.
В Кильта дель Сордо всё тот же Сатурн…
Ветер со звоном ударит в стекло,
словно трамвай, что несёт под уклон.
Снова звоночек зовёт на урок.
Может быть, тень не увидит сурок.
Может быть, будет не долгой зима.
Страхи Сатурна не сводят с ума.
Маха – Земля сбросит мёрзлый наряд.
Скоро настанет эпоха Наяд.
Кольца Сатурна лишь серьги в ушах.
Доброе утро, смурная душа.

1576

Литания влюблённых

Серые глаза – причал, вымытый навек слезами.
Уплывает, как печаль пароход. Под небесами
мир расколот насовсем правдой горьких восклицаний.
И пускай не слышно всем обложных дождей бряцанье.
И предела нет почти чувствам, что связали души. 
Ты Литанию прочти. Ты её как море слушай.

 

Чёрные глаза – вода, взрезанная жёстким килем
звёзд возня и чехарда. Южных… Да – они другие.
Ну, а мы твердим одно: «Наше чувство неизменно!»
Пена, ночь, разлука, дно. Звук Литании бессменный.
Рулевое колесо, звёзды, шепот южной ночи.
В чехарде несётся всё, что нельзя не напророчить.

 

Эти карие глаза. Эта пыльная равнина.
Что ещё вам рассказать: стук сердец, копыт… Лавина
пыли, жарких летних дней. Нет спасенья от июня.
Крупы скачущих коней. Как здесь оставаться юным?
Старая, как мир, стучит истина, хвостами машет.
И Литания звучит: «Нет прочней любови нашей!»

 

Смотрят синие глаза… Взгляд скользит холмами Симла.
Лунный свет их серебрит. Кто-то скажет: «Это иней».
Медленно стихает вальс гулким эхом за Бенмором.
Мой восторг не ранит вас. В расставанье нет укора.
«До свиданья», «Офицер»… Колдовство со дна бокала
отразится на лице. Этого ль душа искала?

 

Я пожизненно в долгу сорок и четыре раза.
Я от глаз тех не бегу. В зле я не ищу экстаза.
В чем же он? Он в доброте, в щедрости тех глаз бездонных.
Купидон стрелу вертел, на меня смотрел он томно.
Потому ли всё пою я Литанию влюблённых.
И похоже я не сплю. Чувство наше безусловно.
 

                                    … перевод по-мотивам Редьярда Киплинга

1577

Фокус

Порой читаешь строки
пять, восемь, десять раз
и сроки, как сороки,
бросаются из глаз.
Забвение на ветках,
и дымка, и дымок,
и сны всплывают редко,
и счастье, как комок,
снежок в твоей ладони,
сорвавшийся, как звук,
и мир в сиянье тонет,
как коробок в тазу.
Все плавания тщетны,
но фокус право в том,
что скрытые в планшетах
приводят карты в дом,
задумавшийся глядя
на старый лес вдали.
И хочется поладить.
И хочется продлить
секунды чтенья строчек,
мгновенья встреч-разлук.
А время мчится к ночи
под лёгкий перестук.

1578

Цветущие столбы

Верстовых столбов стволы:
обрамленье чувств и мыслей.
В обращение «на Вы»
видно, что ты притомился.
Ты идёшь уже давно.
На пути тернистом этом
есть пугающее дно,
пепел есть не сигаретный.
Извергается вулкан.
Застывают реки лавы.
Где-то бродит великан,
ищущий любви и славы,
не похожий на тебя,
испытующий желаньем,
что ты гонишь, теребя
волосы вспотевшей дланью:
сам себе опасный псих,
сам себе врач-психиатр…
Охраняет грозный сикх 
вход в разрушенный театр.
Равнодушный к звону драхм,
слившийся с развалин сенью,
он на фоне наших драм
страж печалей и спасенья.
Хочешь, думай. Хочешь, верь.
Хочешь. прочь беги в испуге.
Здесь была когда-то дверь.
Тут заметен след от плуга.
Камни. Пыль. Поверх трава.
Время создаёт и рушит.
Драматург аншлаг сорвал
между тризной и пирушкой.
Не пугает больше сикх.
Позабыта осторожность.
Тыкается новый стих.
Зацветает столб дорожный.

                                               И когда пути другого 
                                               У тебя на свете нет
                                                                 Арсений Тарковский

1579

Повинуясь и повелевая (Зонг о каплях)

Дайте мне немножко жёлтой краски 
и зелёной три-четыре капли.
Не стесняясь выглядеть дурацки
нарисую небо я к спектаклю.
Балансируя на лестнице под крышей,
повинуясь и повелевая,
я под шапочкой малярной буду рыжим.
Вам видна дорожка пылевая?

 

Дайте мне немножко мягкой глины.
Я слеплю героев для спектакля.
Столбик пыли будет в меру длинным,
как и ниточки. Не видно их? Не так ли?
Это хорошо. Мои актёры 
рады поделиться с вами знаньем.
Клоуны, философы, бретёры
и четвероногие созданья.

 

Дайте мне немножко женской ласки
и тогда создам для вас я чудо.
В лунном свете чудятся вам пляски?
Постараюсь избежать я флуда.
Засверкает дождь из серпантина
и попавших в столбик пыли блёсток.
Вы на час забыли про рутину?
Быть волшебником на деле очень просто.

 

Это всё для вас и той которой…
Страшно?.. Боль и радость не отпустят?..
Вам не слышно? Там за сценой дышит море.
Дайте мне немножко светлой грусти…
Скрип подмостков в кукольном спектакле.
Вы находите перформанс мой престранным?
У меня ещё остались капли…
счастья, но пока их капать рано.
 

1580

Шестьдесят зёрнышек кофе

Человек… спиной к окну в пивной.

Он не чёсан, хмур и неопрятен.

За окошком дождик проливной.

На его камзоле много пятен

от дождя, от грязи, и ещё

белые на рукавах разводы.

Видно, что он чем-то поглощён,

по столу рукой зачем-то водит.

 

Меж окошек несколько картин

выглядят как виды старой Вены.

Человек, как будто здесь один,

не посмотрит он ни на мгновение.

И когда окликнет кто его,

ни плечом не дёрнет, не ответит.

Люди за окном спешат бегом.

Воет, их пугая, сильный ветер.

 

Человек сидит… он смотрит вдаль,

словно что-то видит через стенку.

Перед ним нетронута еда.

Говорят, он так ведёт себя частенько.

Очень странный, право, человек:

то бормочет, то чего-то пишет.

Девятнадцатый давно в разгаре век.

Он сидит, как будто нас не слышит.

 

Для чего-то рядом с ним доска,

как у школьников, листы бумаги, ноты.

Интересно, он в одних носках

или в разных? Незнакомец, кто ты?

Он в ответ протянет доску, мол,

если что-то нужно, то пишите.

Прочитал, ответил, словно смёл

нам неведомые звуки и события.

 

Всё – домой, а там?.. Сплошной бардак.

Видите в окне лохматый профиль.

Недоволен. Снова всё не так.

Почему не шестьдесят горошин кофе?

И?.. Надев заношенный шлафрок,

подойдёт к ненужному роялю.

Нет!.. Над ним не властны Б-г и Рок,

и печали с радостями вняли.

*) Бетховен любил кофе и требовал чтобы

зернышек кофе было именно шестьдесят
 

1581

Без мыслей и снов

Колокольчик проснулся и бьётся и бьётся

словно кто-то смеётся. Кто это смеётся?

В чьём-то сердце проснулись внезапные чувства.

Их ищу на ветру и котёнком мечусь я

по глухим и продрогшим весенней порою

переулкам. Звенит. Подожди, я открою.

 

Это женщина, что никогда не любила,

отыскала его и случайно разбила.

И хрустят под ногами печально осколки,

и звенит наважденье: с рассветом не смолкло,

не намокло, и ног в лужах не промочило.

Это странно. Обычно оно молчаливо.

 

Чтобы сделаться сильным нам много не надо:

сочинить, например, для рояля сонату,

и забыть, что навеки в деревню уехал

от успеха к весьма саркастичному смеху,

что обычно вообще ничего не пророчит.

Ты уехал, но вдруг зазвенел колокольчик.

 

Кто-то скажет: «Уймись! Время близится к ночи!»

Лоскутки твоей памяти порваны в клочья,

но опять, постепенно, едва и не сразу

где-то тихо звенят и слагаются в фразы,

отголоски упрямого тихого звона.

Может, хватит бубнить, что не видишь резона.

 

Как в канале луна, как в паденье листочек…

Он всплывает. Он сделался громче и чётче.

Он уже не беспомощен, нежен и ломок,

как уснувший под дверью приблудный котёнок.

Пусть звенит, нарушая парад одиночеств.

Ему вторит рояль… Значит, может и хочет.

                  без мыслей и снов

                           Николай Гумилёв

1582

В ожидании лоцмана

Лунный свет серебрится и журчит, как вода.
Кто он? Римский патриций или варвар вандал?
Он касается склона, и вздыматься склон 
гордым и непреклонным силуэтом колонн.

 

Время, словно живое. Хищник встал на дыбы.
Грозный страж не завоет. Кто сказал надо бы?
Дальних гроз канонады. Завтра, словно вчера.
Если что-то и надо – отпустить овчара.

 

Кто мы? Львы или овцы? Или груды камней.
Не овчар нужен – лоцман. Парус – ближе, видней.
Не о нас, не о скалы разобьются мечты.
Словно гибель искали… – Вам не страшно? – Почти.

 

Это просто виденье, что несёт лунный свет,
и никто на съеденье не пойдёт по росе.
Что до старых развалин… Сон под веки проник.
Он не так уж печален. Звук похож на родник.
 

1583

Кроссворд

Какое счастье будучи ненужным,
не замечая, плыть в ночной тиши,
как полубог, неся свой крест по лужам,
как получеловек, твердя «пиши».
– Похоже, он опять чего-то ищет.
– Наверное, бумажник и ключи.
Мне не впервой для шёпота быть пищей.
Ненужности своей – шепчу «молчи».
Зачем я жду, что незнакомка спросит,
что означает пристальный мой взгляд.
Зачем смешал опять весну и осень?
Зачем скрываю, что слова болят,
что каждое отпущенное слово
притягивает страхи и печаль?
Кто избалован, кто не избалован…
Зачем бросаю в никуда «встречай»,
не думая конкретно ни о встрече,
ни о насквозь промоченных ногах.
Кто это шепчет вновь и вновь «полегче»?
Чем мне моя ненужность дорога?
А переулки клеточек кроссворда
всегда хранят вопрос или ответ,
и не причём свобода или гордость,
и нету тайн в душе и голове.
Я полушут напичканный стихами,
полумудрец играющий с добром.
Со стороны – смешной и неприкаянный.
– Ну, что, берёте? – Мокрый… Не берём.
Сухой остаток в ставшем притчей: «Ну же!» -
и в заготовленном ответе: «Я Вас ждал».
Не ведая подсохнет ли, завьюжит…

Выходит нужно мне бежать по лужам вдаль.
 

1584

О травах…

Некто ходит, топчет травы и считает, что он прав.
Видимо, ему по нраву неуёмный профиль трав.
Красивей всего на свете ветер средь зелёных грив.
Где-то открутили вентиль. Кто свободен – тот игрив.

 

В геометрии пространства нету формулы любви.
Ветер, возвратясь из странствий, дразнится всегда: «Лови!»
И, купившись с полузвука, устремился некто в степь.
Словно сам познал науку, до того не знав страстей.

 

Кто сказал мне, что тот никто – он… Прокатится волна.
За такое любопытство мне отпустится сполна
чай бессонными ночами, строки и желанье спеть.
И тогда в прилив отчаянья начинает степь пустеть.

 

Незнакомец, незнакомка… кто б ты ни был – объявись.
Вынимаю из котомки аметистовую высь.
Слушая дыханье ночи, сам придумаю лицо.
Хватит голову морочить. Некто – трав прорвал кольцо.
 

1585

На песке

Выискиваю строки и складываю в книгу.
И смыслы этой книги: любовь, печаль, интрига.
Бессмыслица – игра, и музыка, и сны,
игла в стогу, и мгла, и прямота сосны.

 

Выискиваю мрак и наполняю светом.
А свет тот состоит из осени и лета,
весны, зимы и слов, составивших те  строчки.
Оделись зло с добром в похожие сорочки.

 

Запутали меня. Зачем? Чтоб вас запутать.
Я подниму с песка зачем-то гибкий прутик.
Зачем-то начерчу квадраты и круги.
В чём смысл? Если есть – в невнятном «сбереги».

 

От лапок муравя, до детских стоп на пляже
тень облака едва заметная проляжет.
Пройдут печаль-тоска и женщина босая…
Так странно. Я стою и прутик не бросаю.
 

1586

Безпристрастровое

Теряя и приобретая мы смотрим старое кино
и в чернобелости светает и гаснет памяти окно.
И трещины царапин белых, как шрамы от когтей котов,
следы предчувствий наших беглых… готов  ты или не готов. 

 

И в этих чувствах нет коварства. И в откровеньях боли нет.
Вопрос детализаций растра важней чем близости планет,
которых мы не замечаем, на небо глядя на бегу.
Лишь бы те точки не мельчали… Я их, надеюсь, сберегу.

 

Попробую. А там…  кто ж знает. Мерцает кадр. На стене
возникнет вязь не то резная, не то дрожащяя, как снег.
И мысль, что состоит из звуков и возвратившихся цветов,
покажется чуть слышным стуком, дождинок цоканьем.  – Ты кто?
 

                                                                          А.Т. и М.Х.

1587

Прикосновение к плечу

Я устал строить город, но усталость дана,
чтобы вырастить горы и спуститься до дна, 
и на всём протяженьи видеть смысл и резон,
и в событьях сражений приближать горизонт.

 

Приближать, опасаясь, но не черной дыры,
а того, что, спасая, находились дары.
Что порой против правил, страхов, снов и примет
чувства, листьев оравой, превращались в предмет.

 

И предмет превращался то в слова, то в глаза.
И мой город вращался. Слыша в нём голоса,
я мужал в том вращенье, запасая момент.
Я твердел в миг прощенья,.. но крошился цемент.

 

Потому что мой город вырастал из себя.
Небо – цвета кагора, перед ним – кисея.
И пока он крошится под дыханьем шагов,
мне осталось решиться без участья богов

 

побороть демон страха, город сделать иным.
Кисея как рубаха, как халатик…  «Сними!»
Нету в просьбе геройства: если только печаль
таинств мироустройства…  «Боги!..» Близость плеча

 

в центре той центрифуги говорит об одном,
что совсем не с испуга я спустился на дно.
Город я наряжаю в чар твоих наготу.
Я ни с кем не сражаюсь. Я зачем-то расту.
 

1588

Подготовка…

Сжечь листву до начало гниения,
как вождя посередине реки.
В сером небе встречаются гении 
всем прогнозам земным вопреки.
И витают повсюду созвучья,
как дымок от сгоревших цветов.
И трещат одинокие сучья
там, где летом стоял Шапито.

 

Только нету в картине той грусти,
как и в звуках тех нету тоски.
Длинной тенью становятся кустик.
Вкруг – тропинок текут пояски,
исчезая внизу за пригорком,
всё слышнее ручья монолог.
Листья жгут, но во рту не прогоркло
и ажурность тревог не подлог.

 

Да пребудет любви и отваги.
Да не станет мерещиться враг.
Что случилось? Сбежались в овраги
стаи мокрых продрогших коряг.
И начала короткой, и длинной,
и пока не возникшей дорог
возникают как люди из глины,
но пока не рисуют отрог.

 

Профиль… Гордый, порой даже грозный.
Нету в осени скрытых идей.
Завтра утром сухим и морозным
ускользнет она в тихой ладье
вдоль бескрайней серебряной глади,
забирая наш детский испуг.
И на рябь за кормою не глядя,
станем ждать холст грунтующих вьюг.
 

1589

Без следа?

Я тебя не люблю, потому что чужая.
Потому что чужой. Потому что судьба.
Глядя вслед кораблю я, не уничижая,
назову госпожой раз, и, может быть, два.
Назову и уйду, как и ты не прощаясь,
не грустя, не надеясь, не ставя акцент.
Подуди мне в дуду. Позабудь, не смущаясь,
и не спрашивай где я, а сходи на концерт.
Под звучанье рояля забудь все печали,
если были оне. Позабудь слово «жаль».
Кто-то что-то украл? Передёрни плечами
и не думай о дне, что уже убежал.

1590

Кольцо

В конце света обычно бывает тоннель
по теории чёрных и белых полос.
Я спросил его имя… Из тьмы «Даниэль»
прозвучало так, словно слезой пролилось.

 

Я пытался увидеть хоть букву, когда
мог едва ли нащупать перо на столе.
Я молил провиденье о зрение кота,
и кромешная тьма стала тускло алеть.

 

И я вывел на ощупь две робких строки:
«тот тоннель не тупик, не ошибочный путь».
Мне казалось, те строки касались руки.
И шептал кто-то: «Мальчик, тревоги забудь.

 

В конце света бывает тоннель, но в конце
будет свет, если верить…» Смахнул я слезу.
Яшма тускло мерцала на скромном кольце,
словно кот, меня луч быстро в руку лизнул.

 

Он сказал: «Не бывает закрытых дверей…»
Алой свечкой рассвет танцевал на ветру.
Я окликнул его, я шепнул: «Даниэль,» -
и почувствовал привкус печенья во рту.
 

1591

Решённая квадратура

Дайте уйти уходящей натуре.
Даже не сильтесь запомнить детали.
Гении слышат всю жизнь партитуры.
Сварщики варят, где им начертали.

 

Можно бояться возврата оттенков.
Можно решиться и выпустить птичку.
Сидя на кухне тихонечко тренькать
или колечко сжимать в косметичке.

 

Улица льётся сквозь белые хлопья,
слушая Генделя, Баха, Вивальди.
Словно затвор глухо форточка хлопнет,
не потревожив сомнений во взгляде.

 

Два-три хлопка и начнут раскрываться
почки на ветках едва различимых.
Мир за туманом приучен к овациям.
Надо ли сравнивать все величины?

 

Дайте исчезнуть остаткам печали.
Стоит ли помнить муар ожиданий?
Хлопья тумана меж веток качая,
ветер мешает восторг и страданье.

 

Я не пытаюсь с туманом поладить,
запечатлеть, удержать, отдышаться.
Слушаю Генделя, Баха, Вивальди.
Мудрость внушает мне некто ушастый.

 

Там среди веток неснятые кадры,
лица, и строки, и звуки, и ноты.
Ворот приподнят, а уровень задран.
Там ты запишешь поспешно  в блокноте:

 

«Дайте уйти уходящей натуре…»
Эти проходы пугают забвеньем.
Кольца сезонов. Эпох квадратура.
Люди и птицы. Деревья и звенья.

 

Память заложница этого казуса
к небу приваренной задранной планки.
День ото дня повышаются градусы.
Как не сорваться в туман за беглянкой?

 

Птичка на ветке, колечко на пальце,
жизнь на отрезке меж двух перекрёстков.
Если пытаться смотреть, а не пялиться -
помнить ушедшее станет вдруг просто.
 

                                            Есть в кино рабочий термин —
                                            уходящая натура.
                                            Мол, кончается цветенье,
                                            осень или половодье…
                                                         Эльдар Рязанов

 

                                           Мы живём между точек,
                                           приваренных намертво к небу.
                                                        из моего строго стихотворения

 

                                                                   … Нельке
 

1592

Попытка опровергнуть Гераклита

Путешествие по городу занимает целый час. 
Я подстриг сегодня бороду. Я спешу, в ночи лучась.
Не учась, не понимая, не внимая ничему,
но бурлеска та немая обрела величину.

 

Я вернулся, отоспался, снова бороду подстриг.
Не уехал, а остался, наблюдая, как костры 
разгораются под вечер в окнах сдержанных домов,
как остры порой их плечи, словно ждущие штормов.

 

Гроз весенних и осенних, ливней летних и снегов -
сотни выдержали стены. Им не страшен гнев богов.
Страхи свойственны лишь людям, как и отрицанье их.
Сумерки, рассвет – прелюдии. Звук – возник, а я – притих.

 

Путешествие по городу длится месяц или два.
Тополя, обычно гордые, замечаются едва.
Потому что мысли заняты тем, что дальше, чем вокруг.
Выпадает из орнамента то, что город верный друг.

 

Суета, гудки, испарина, суматоха, толчея
Хорошо, что стал не барином… каплей в ниточке ручья.
Из таких ручьёв сплетается кровеносность городов.
Уезжать и оставаться я пока что не готов.

 

Год прошёл и снова кажется, что со мною говорит
старый дуб глухой и кряжистый, и фонарь, что не горит.
Так по статусу положено всем признавшимся в любви
чувствовать себя заложником улиц, где присели львы.

 

Это вечное журчание. Водостоки. Провода.
Рельсы тоже… Паче чаяния.  Кто сказал, что дождь вода?
Или улицы не реки, или Гераклит не прав.
Дважды, трижды имяреки мне кричат: «Полегче правь!»

 

Путешествие по городу переходит в новый век.
Серебром стихов не в бороду я ни что не опроверг.
Не добавил мыслям ясности. Не терзай меня, тоска.
А по правде и без частностей… Может, я и не искал?
 

                               Стань частью этих историй.
                               Лишь сделай шаг. 
                                           София Кузнецова «Баллада о городах»

1593

И ещё не много об ареолах и не только

Я придумываю город, тот, которого не знаю. 
Тот, которого не будет. Непонятно для чего.
У меня в руках шкатулка: очень тонкая, резная.
Я её не открываю. Изогнулся кочергой.
Переулок. Тёплый вечер. Дождь прошёл едва касаясь 
щёк. Оставил ощущенье пустоты и синевы.
В тонком платьице из ситца чуть дрожит она босая:
«Кто меня сейчас придумал? Неужели это Вы?»

 

И становится так ясно для чего всё это нужно.
Ареалы, ореолы, ареолы под дождём.
И понятно: не удастся пригласить её на ужин.
И ещё ясней усмешка в фразе: «Ладно. Подождём».
И иду я молча дальше, возводя и убирая,
и не думая, что некто сохраняет этот сон.
Этот некто точно знает факт, что сны не умирают.
Этот некто сам не верит в то, что дышит в унисон.

 

Мне сегодня очень нужно на мгновенье стать собою.
Не искать, а слепо верить. Небу? Самому себе?
Не пора ли снова вспомнить, что в руках ларец, резьбою
озадачивший, о страхах заблудиться в серебре.
Эй, не бойся! Просто вспомни: Этот странный гулкий город,
эти сумерки и лица – всё и всех придумал ты.
Не открыл? Ты прав. Не стоит. Всё и так свершится скоро.
Новый город вновь начнётся с вымытой дождём плиты.
 

1594

Белый фальцет

Трамвай затерялся средь смытых дождями домов.
Он словно парит окружённый созвездием капель.
И хочется Мир… нет – тебя сжать немедля в охапку.
но грустно,.. как в песне, что пел Сальватор Адамо.

 

И радует то, что, смешавшись, всё даст белый цвет.
Таков изначальный закон построения радуг.
И нет для трамвая, парящего в свете, ограды,
как, впрочем,.. – трамвая. Есть – капли, пинцет и… фальцет.

 

Трамвай проплывает. Дома забывают о снах,
звучащих в касаниях капель на радужных окнах.
И я в тёмной комнате с каждою капелькой мокну,
а ты, ускользнувшая вновь, предо мною честна.

 

Никто не обманут. Течёт то ли цвет, то ли звук.
Не слышно ни стука колёс, ни биения сердца.
Стекая рывками, дома те слагаются в скерцо.
Такое прекрасное скерцо тревог и разлук.

 

Ну что я несу! Всё прекрасно: за окнами дождь.
Пускай он смывает дома, наши мысли и чувства.
Трамвай проплывает и в нём – вновь непознанный мчусь я,
а ты там внизу под зонтом беззаботно идёшь.
 

                             … вдохновлено картиной Александра Щепалина

1600

Отложенная беседа

Эго сидит в глубине у серванта и пьёт тихо виски.
Берег реки проступает в клубящейся речи тумана.
В чувствах изысканных нету малейших оттенков изыска.
Хочется многого. Прежде – избегнуть макета романа.

 

Это так просто на чистом листочке продумать сюжеты,
судьбы героев, страданья и счастье не каждому… Малость.
Оттиски времени. Мысли о бренном. А бьющий прожектор
в небе второю луною пугает: мол, что-то сломалось.

 

Экая невидаль. Страхи Сомненья и с ними в придачу
наглость любить и мечтать, не внося это в схему сюжета.
Эго свернулось кутёнком на кресле, совсем не артачась.
Я надеваю цветную футболку. На кой мне манжеты.

 

Хочется. Хочется. Я ведь как все, Я подвержен порывам.
Это ведь ясно как то, что за окнами темень.
Там у реки шебуршатся в осоке слова под обрывам.
Тут, не считая меня и кутёнка, – одно запустенье.

 

Здравствуйте звуки. Вам кажется странной такая картина?
Виски – немного и эго – немного, а много тревоги.
Пахнет в квартире  смолой и полынью и вовсе не тиной.
Спящее эго меня не пугает грядущей дорогой.

 

Я не скажу по секрету, что в тайне я Бэтмен.
Я лишь искатель сомнений и смыслов в простых сочетаньях.
Эти глаза незнакомые снова сверкают за летом.
Пусть! Пусть и это, хотя бы на время, останется в тайне.
 

1616